Монстры. Одна секунда и новый взмах крыла

                  «— Почему приходишь? Почему говоришь со мной? Почему так смотришь на меня, словно и не было того?» «— Ты же говорил, что не простишь меня. Ты все слышишь, все помнишь! Так, какого дьявола, ты так себя ведёшь?!» «— Ты меня не любишь» «— Я думаю, что счастлив.»       Сердце сковала боль. Острая, пронизывающая, словно тьма стежками прошивает нутро, стягивая в грязный ком. Хотелось глубоко вдохнуть — горло сковывало мучительным спазмом. Тьма сгущалась, пузырилась и змеей складывалась в форму.       Кто-то смотрел на него, с мягким прищуром. Больно ударило в самый центр лба.       Позвать, громко с надрывом.       Кого?       Союз открыл глаза, словно выныривая из вязкого моря дёгтя. Голова разболелась, хотелось снова погрузиться в дрёму. Мысли завертелись в голове: что это было? Что ему снилось? Он прижал ладонь ко лбу, который был ледяной на ощупь. Опустил руку, сжав прохладную простыню.       Осознание пронзило его.       Рейх.       Место Рейха было пусто рядом с ним! Сердце больно закололо, внутри поднялся шквал пронизывающей пустоты.       Что-то должно случится. И ему нужно бежать. Сейчас, в самую ночь. Ведомый лишь сердцем.

***

      Луна освещала пустынную равнину. Вдалеке виднелась плотная стена соснового леса, сзади еле-еле можно было разглядеть Вавилон. Рейх повёл плечом, кутаясь в красное кашаю. — Обязательно одежду было оставлять? — уныло поинтересовался он у Тибета.       Тот повёл плечом, словно рядом летал рой надоедливых мошек. Он старался держаться подали от Рейха. — Всё должно выглядеть как исчезновение. — он остановился. — Пришли.       Ровной молочный свет заливал ряды небольших холмиков. Для обычного путника, это было совершенно непримечательно. Только Тибет и, теперь, Рейх знали страшную тайну этого места. — Я, — буддист прокашлялся, — подготовил место рядом с вашим отцом. — Благодарю, — немец взглянул на выкопанную яму.       Он не согнулся, не вздрогнул. Непоколебимая уверенность горела в пронзительных глазах. Буддист ощущал стойкое желание ударить с размаху этого пафосного, самовлюбленного кретина. «У тебя есть всё, придурок! — кричало в нём огненной яростью. — Семья приняла тебя, друзья, Союз, чёрт тебя дери, любит именно тебя! Как ты смеешь». Но Тибет лишь достал кинжал из складок своего одеяния: — Встаньте прямо, — он принял алую кашаю, наблюдая как Рейх совершенно инертно подчиняется ему, — руки прижмите к бокам, ноги вместе. По правилам, вам нужно высказаться. — Высказаться? — тонкая бровь удивлённо изогнулась. — Всё что посчитаете нужным. — Тибет глубоко вдохнул. — Но это останется только со мной.       Немец понимающе кивнул. Почему-то буддиста это особенно злило. Смирение — оно совершенно не шло этой хищной натуре. — Позаботься о Союзе, — Нацистская Германия запрокинул голову, луна тускло отразилась в его зрачках, — ты в него влюблен, а ему нужно будет на кого-то переключиться. — Да как ты смеешь! — Независимый покрылся пунцовыми пятнами гнева. — Смею. — он криво ухмыльнулся. — Я ведь пытался его отвадить от себя, всегда чувствовал… знал. А он, упрямый осёл, делал всё по-своему.       Тибету показалось, что он услышал ноту горечи в конце. Что в глазах немца блеснул не свет луны. Но не мог знать, не смел сказать что-то против. — Это всё, — Рейх чуть приподнял голову.       Независимый подошёл ближе, обхватив рукоять двумя ладонями, сначала приставил лезвие к груди. К самому центру, как считается во многих культурах — место, где живёт душа. Тибет занёс над головой руки, для одного удара. Быстрого, безболезненного, без права на ошибку.       Рейх не закрыл глаза, он смотрел в небо, думая о своём. — Вы что творите?! — разнеслось над поляной как гром посреди ясного неба.       Независимый дрожа обернулся.       Союз бежал к ним, на его лице отражалась вся гамма чувств от ужаса до праведной злости. Немец опустил взгляд, лицо у него резко посерело. — Союз… — выдохнул он, взгляд задрожал от паники и страха. — Ёбанный в рот, ну блять, ни на секунду нельзя жопу расслабить! — орал он трясясь от гнева. — Вы, что два припизднутых на голову, за суицидную вечеринку устроили?! А, блять?! — Во имя всего, товарищ Союз. — Тибет, кажется, был готов умереть на месте. — Вы всё не так поняли! — А как тут понять?! — он выхватил кинжал из его руки и швырнул в сторону. — А?! Это что?! А это что?! — он указал на голого Рейха, который сжался под натиском чувств. — Вот это всё что, нахуй?! Перформанс в ночи?! Ух, я блять, не знаю что с вами сделаю! — Успокойся, — подал наконец голос Рейх.       Слабый, нерешительный голос. — Ты меня ещё и успокаивать будешь?! — Советы начал немного задыхаться, кажется от ярости он забывал дышать.       Тибет невольно отступил, сжимая руками ткань. Немец же, стряхнул оцепенение и решительно ступил в спор: — Я должен это сделать! — Рейх оскалился. — Ты не понимаешь, что на кону! — Твоя жизнь на кону! — СССР схватил его острые плечи. — Что ты устроил, а? И какого чёрта, Тибет?! Ты зачем?! — Это… мой долг, — буддист опустил голову, не в силах выдержать пылающий взгляд. — Я не знаю, что и думать… — коммунист начал потихоньку остывать. — Даю вам шанс. Поведайте мне, ограниченному! Что здесь должно было произойти?       Рейх обернулся на Тибета. Тот умоляюще взглянул в ответ. — Я… не могу сказать, — нацист повёл плечом, но гордо вскинув подбородок добавил, — но это важно. Важно чтобы мы сделали то, что должны.       Советы обреченно опустил голову. Его плечи задрожали. Он смеялся: глухо и пугающе мрачно. — Ага. — коммунист медленно поднял взгляд. — Важно. Хорошо. Х-о-р-о-ш-о.       Схватив немца за руку, потащил его прочь. Рейх упирался пятками, отчаянно пытался вырваться, но Советы тащил его с силой бронепоезда без тормозов. — Пусти меня! — Нацистская Германия попытался укусить его руку. — Спасибо потом мне скажешь, умалишенный! — он обернулся. — А ты… чтоб мои глаза тебя не видели.       Тибет вздрогнул. Поджал губу. И покорно принял этот удар. — Ты не понимаешь! — отчаянно пытался переубедить его нацист. — Это был мой шанс! Шанс! Шанс хоть как-то окупить мои грехи! — С чего ты взял? — СССР выдохнул сквозь зубы.       Рейх всё-таки его укусил и из ранки побежала кровь. Но пальцы он не разжал. — С того… — немец уверенно бросил. — Он говорил со мной! — Кто? — коммунист остановился. — Он. — Да кто он-то?! — Я.       Советы и Рейх замерли. По их загривкам прошла ледяная волна, внутри всё завыло доисторическим ужасом. Немец был лицом к незнакомцу, и его глаза в ужасе смотрели за плечо СССР. Коммунист осторожно обернулся.       Перед ними было что-то отдаленно похожее на человека. Лица постоянно менялись, как и пропорции тела, цвет кожи, волос и прочее. Глаза у парочки начали болеть, а тела отчаянно посылали сигналы сорваться с места и бежать. — Ах, где мои манеры.— голос существа был тихим и громким, и ласковым и строгим.       Щелчок. Перед ними стояла милая старушка в одежде напоминавшей времена Древнего Рима или Греции. Тога чуть потрепанная временем, но не замаранная и аккуратная, сверху накидка из овчины, снизу сандалии. Она улыбнулась доброй старческой улыбкой, чуть наклонилась и поманила пальцем Тибета. Тот не шевельнулся. — Кто… вы? — прошептал Союз, одной рукой массируя глаза, которые ещё болели от увиденного. — Меня зовут по разному, но ни одно имя не моё, — старушка тяжко вздохнула. — Оно и не нужно. Я прихожу тогда, когда и не имеет смысла меня как-то звать. — Я не понимаю, — коммунист заслонил Рейха. — Ах, ты всегда был упрямым, — она ласково похлопала его по плечу. — Упрямое, своевольное дитя, плюющее в лицо судьбе. Ты уже прекрасно понял, кто я.       Советы нахмурился. Сжав кулак, он поднял плечи. Да, понимал. И нисколько не боялся вступить в неравную схватку. — Помилуй, — старушка прижала ладонь к сердцу, — биться я с тобой не намерена! Да и не должно меня было здесь быть. Но что-то пошло не так. Кто бы мог подумать! Несколько секунд и всё бы пошло по иной стезе.       Она вновь взглянула на Тибета. Грозно как-то, как на нерадивого внука. Тот отвернулся, сделав вид, что ищет кинжал в траве. — Ещё одно упрямое дитя. — морщинки собрались сеточкой у уголков опущенных губ. — Что с вами делать прикажете? СССР грозно взглянул на неё: — Зачем? — Его участь такова, — старушка пожала плечами, — что нужно искупить свои грехи. Я дала ему выбор: счастье или совесть. Он сделал свой выбор, и ты не в праве ему препятствовать. — Он хочет умереть! — Советы оскалился. — Это что за добродетель такая, доводить человека до суицида?! — С чего ты взял, что я следую христианским принципам? Моё дело не в этом. Вы — вольные души, всё зависит лишь от вас. Он не нашёл в своем сердце прощения. И ты не нашёл. Я лишь дала шанс сделать что-то.       Рейх мягко погладил руку Союза, что уже не так сильно сжимала. — Балбес, — прошептал нацист, — пойми, мне в тягость такая жизнь. Не заслуженно счастливая. С тобой. Я люблю тебя. И поэтому не подпускал к себе, отталкивал. Но плохо старался… Иначе бы так не произошло. Отпусти меня. Моя судьба стать пеплом, чтобы дать жизнь новому.       СССР обернулся. Он несколько молчаливых секунд смотрел в его глаза. Полные скорби, мук души. — Значит, — он решительно обернулся, — мы уйдём вместе.       Старушка неодобрительно зацокала. — Ты о своей родне не думаешь, дитя. — она нравоучительно покачивала указательным пальцем. — О друзьях. Ты должен понимать, что это путь без возврата в никуда. — У меня своя жизнь! Моя собственность! — коммунист ухмыльнулся. — Люблю их, безмерно. Но у нас разная дорога. И я уверен, что раз на этом перекрестке встретились… на следующем тоже как-нибудь сойдемся. Я не боюсь.       Она взглянула на буддиста в третий раз. Он дёрнулся, словно его ударили, поморщился. Схватив кинжал, направился к ним. — Что ж, — старушка достала знакомый стилет, откуда-то из-за пазухи, — придумал ты нам работку, Союз. — Не надо! — Рейх толкнул его. — Я прошу тебя, не надо! — Без тебя, — он опустил пальцы и нежно сплёлся с его, — и жизнь пуста. Я уже ощутил, что это такое быть. Не жить, а существовать. Больше не хочу. Твои грехи не тяжелее моих. Равноценно. Мы…       Советы ухмыльнулся, мягко прошептав: — Монстры.       Внутри немца разорвалось, обратившись в сизый дым тепла и соленой грусти. Горло сжало, Рейх тщетно пытался подобрать слова. Отговорить, отвадить, заставить развернуться и уйти без оглядки. Но за это время он понял одну вещь: упрямство Советов было крепче стали, а любовь и того — кевлар. — Не старайся, не отвертишься, — коммунист подмигнул.       Тем временем Тибет наставил лезвие на грудь Рейха. Старушка деловито перенаправила его на Союза, который, как удобно! Был без верха. — Ты оплошал, милый. — она строго взглянула на побледневшего юношу. — Прими своё наказание с честью.       Буддист сглотнул, ладони взмокли, руки предательски дрожали. Опустив голову, тут же выпрямился, смело взглянув в лицо Советов. «Мой долг», — говорил его взгляд. Хоть сердце и плакало надрывно. Старушка приставила лезвие к груди Рейха, который теперь стоял бок о бок с Союзом. Рука об руку. Пришли они порознь, но уходили вместе. — Смотри, милый. — бросила она, занося руки. — Как учила! Один удар, одна ошибка и последствия будут ужасными. На счёт «три».       Тибет кивнул. Внутри он словно заперся, оставив на месте себя лишь живое воплощение оружия. Без совести, предвзятости и сопереживания. Лишь импульс, который должен сделать то, что должен. — Раз. — голос старушки стал пробирающие холодным, как гул ветров в мёртвой арктической пустыне. — Два. — кажется он стал запредельно громким, Советы и Рейх крепче сжали руки. — Три.       Союз зажмурился, задержав дыхание.       Тихо. Только стук. Неужто молоты Преисподней?       Вслушался.       Стук: это перепуганное сердце, отчаянно гнало кровь по венам.       СССР нерешительно приоткрыл глаза.       Тибет стоял с вытянутыми пустыми ладонями, комично выпучив глаза. Старушка рядом деловито вертело два кинжала: — Вы справились. — она хмыкнула, взглянув поочередно на каждого. — Считайте: заслужили. Оба. И теперь точно всё на ваших руках, сердцах и разуме. — Но… — рядом быстрее очухался Рейх. — Как же… — Оно и без тебя случится, — добрая улыбка, — и твой поступок ни как бы это не решил. Всё что мне нужно было от тебя: осознание. Надеюсь теперь, ты поймешь, кто рядом с тобой и чего стоят твои эгоистичные поступки. Сикким ушёл потому что настало его время, как и твоего отца и других. Твоё время — не пришло. Понял?       Немец ошарашенно моргал, прижимая сжатую в кулак руку к сердцу. — Мне пора. — существо потеряло облик и голос теперь звучал везде, словно проникая в каждую клеточку тел. — Надеюсь, не стоит объяснять почему вам троим не стоит даже заикаться про это?       Синхронные кивки. Прежде чем удалиться в неведомые измерения или времена, оно бросило: — Какие всё же вы дети.       В свете луны стояли трое. Потерянные, напуганные и абсолютно не знавшие, как что-то друг другу сказать. А надо ли было — тоже вопрос без ответа.       Они вошли в Вавилон, когда лучи восходящего солнца чуть окрасили стены домов. Тибет смотрел только в ноги, Союз параноидально продолжал держать руку Рейха, который тщательно кутался в кашаю. — Тибет, — вдруг заговорил Союз. — Я… я не злюсь. Уже. Чуть-чуть, ладно. Но, кажется, понял. И мне очень жаль.       Юноша медленно кивнул, но голос не подал. — Прости, что усомнился в тебе. И в тебе, Рейх. Но, честное слово! Выглядело это, как припадок сумасшедших! — Верю, — прошептал буддист, — я и сам не был… никогда уверен. Что… что я делаю… это не шизофрения. Каждый раз, это было как маленькая смерть внутри меня. — И ты хранил это долгие годы. — немец с какой-то особой ласковостью говорил. — Ты самый сильный среди нас. — Или слабый, — Тибет невольно провёл ладонью под тканью своей одежды.       На смуглой коже слабо можно рассмотреть длинные сети следов от ожога. Регенерация сгладила эффект, но гореть заживо всё равно было мучительно. Борясь с агонией, стоял и взирал на деспотичный Коммунистический Китай. Всё ради свободы своего народа.       Зазря.       Очередной глупый поступок молодого воплощения. Ребёнок, рано дорвавшийся до власти. — Теперь, — СССР потрепал его плечо. — ты не один носишь эту тайну. Может, легче?       Юноша хмыкнул, похлопав его широкую лапищу: — Легче.       Коммунист кивнул, хоть чувствовал, что ему это сказано без правды, из вежливости.       Попрощавшись с буддистом, пара в глубоком молчании вернулась в своё жилище. Внутри царил мрак, который разбавил свет из открывшейся двери. Первый вошёл Рейх, Союз мягко закрыл за ним. Пожалел, что не додумался до замка с ключом в конструкции.       Они сидели на краешке кровати, прижавшись плечами. Но какие-то далёки друг от друга. — Я… правда твоё счастье? — вдруг спросил коммунист, не поворачивая головы. — Да. — Но ты выбрал… пускай — смерть, так проще. Почему ты мне не сказал? — Ты бы меня слушал? — Нет. — Ты бы дал мне это сделать? — Абсолютно точно нет!       Рейх тихо засмеялся. СССР недовольно скривил губу. В душе метались диким зверьём чувства обиды и бесконечного облегчения. — Нам теперь с этим жить, — сказал немец, аккуратно высвобождаясь из чужой для него одежды. — Но вместе. — Вместе. — А если, она… он, — Советы обернулся, словно ожидая увидеть старческое лицо в уголке комнаты, — вновь позовёт. Мы пойдем вместе.       Рейх вдруг сел ему на колени. Обнял, мягко, и совершенно не свойственной ему нежностью прошептал: — Не могу обещать. Мне трудно принять эту мысль, что из жизни в жизнь придётся терпеть твою компанию.       СССР вздохнул, закрыл глаза. Улыбка заиграла на губах: — Всегда. Моя змеюка, что же ты чуть не натворил.       Немец молчал. Он и не мог объяснить да и не нужно было.       Кто знает, долго ли они проживут в мире, где никогда не приходит зима. Сколько тёплых слов будет сказано, сколько рассветов встречено и сколько поцелуев запечатлено на губах. .       Их сердца предназначены друг другу. И даже высшие силы не способны эту связь разорвать. Навсегда, один всегда найдёт другого.       Иначе, эта история была бы не про них.