Мы могли бы служить в разведке

Валентин знает с первой встречи, Дима — хороший человек. Такой, что вызывает доверие, едва представившись, достаточно смелый, чтобы быть открытым, несмотря на весь груз опыта в этом мире — и его-то опыта. Они не могли не стать друзьями, потому что с Димой нельзя не подружиться. Со временем Валентин поднимает трубку чуть быстрее, когда звонит Дима. Приезжает вовремя на любую встречу, не забывает ни мелких обещаний, ни то, какой Дима пьет кофе. Всё, что он говорит, автоматически считается важным — и Валентин ловит себя на том, что гордится быть тем человеком, которому Дима позвонит первым. Но то, что в большинстве случаев Дима не звонит, а пишет ему, чтобы узнать, как дела, радует его больше. И их ритм жизни не предполагает великой любви как главного действия — они не вступают в долгий танец взаимных ухаживаний. Это ни к чему. Просто жизнь становится чуть ярче, и бабочки в животе и вправду бодрят, а не норовят вылететь из груди и прогрызть диафрагму. Быть влюбленным в Диму — это хорошо. Это тепло и очень просто. Просто существовать в этом ощущении нежности к другому человеку, не создавая ни себе, ни ему никаких сложностей своей любовью. Потому что если быть честным, Диме нужно, чтобы рядом с ним был человек, который будет любить его и ничего не требовать, в противовес тому, кто берет больше, чем ему могут дать. Когда бережешь дрожащее пламя свечи от ветра, закрывая его ладонями — греешься сам. Валентин понимает, что все это, конечно, давно взаимно. Но не до конца верит. Когда они задерживаются допоздна, то до метро идут вместе. Мысль про такси даже не озвучивается. Мимо пробегают торопящиеся домой люди; они стоят на траволаторе под Спортивной, и их руки все норовят столкнуться на движущейся ленте перил. Дима рассказывает ему, как здорово было пойти после всего на концерт Депеш Мод, потому что он сходил в СКК как человек, а не на работу, и что он вспоминает, как вся эта огромная толпа в партере подпевала и радовалась, и было совершенно не важно, что у этих людей случилось вчера, а что будет завтра. Он вспоминает, что все еще можно испытывать счастье от простых вещей. Дима провожает его до дома, говорит, мол, как вышло — заболтались — хотя всю дорогу Валентин просто слушал, но тот не спорит, только просит написать, когда Дима будет дома. Смс «я дома» приходит через час, Валентин звонит ему и уточняет, где находится димино «я все равно тут недалеко живу, я тебя провожу уже до подъезда». Когда наступает — не верится — новый год, Валентин зовет Диму праздновать с ними. У Дубиных семейные посиделки, но тот обещает заглянуть после полуночи. И правда заглядывает — привозит бутылку вина, которую никто уже не успевает распить. Он застает Валентина во главе компании, собирающейся ехать смотреть салют в центре, и этот вечер запоминается смазанными моментами — хрусткий тонкий слой снега на пешеходном Невском, который они переходят как реку вброд, чей-то веселый смех, согретые в руках пальцы, потому что Дима не взял перчатки. Тихая набережная, с которой видно раскалывающиеся в небе огненные шары и искры, жаркие, жаркие ладони. Дима обнимает его на прощание. Валентин игнорирует щемящее чувство в груди, возникающее от каждого упущенного объятия после этого, до определенного момента. Диме нужна помощь, нужно приехать в отделение и что-то посмотреть, какие-то материалы, Валентину плевать на повод. Он стоит у Димы за спиной, оперевшись руками на его рабочий стол, прижимается очень близко — у всех на виду, только какие тут все, если в такой час уже все разошлись. Бабочки в животе от такой рискованной близости все равно щекочут крыльями — пока экран не становится вдруг черным. В отражении Валентин видит их лица — видит прикушенную губу Димы и поджатый подбородок, обращает внимание, как тот сжимает пальцами край стола. Видит свои нахмуренные брови и затуманенный взгляд. Он отворачивается и щекой задевает димино ухо. Тот устало снимает очки и потирает переносицу. — Валь, — ладонь Димы движется на сантиметр ближе к тому месту, где он опирается на стол, — пошли посидим где-нибудь. Они не сидят. Они гуляют ночью по городу. Они покупают бутылку водки вместо пива, потому что хватит уже стесняться. Это чувство — не удар молнии, это обрушившаяся волна цунами после оглушающей тишины, и стоило бы знать, какой силы она будет после месяцев ожидания. Холодно. Пальто продувает. Говорить не получается даже напившись, стоит ком в горле — это происходит, это на самом деле, и Валентину страшно, он не хочет ничего менять, но так больше продолжаться не может. Нельзя мучать друг друга, стыдно терять понапрасну время — все слова погибают, не распустившись на языке. Он пьет еще. Какой-то русский фильм про березы и поля, не его жизнь, вместо настоящего — кадр, Дима в свете фонаря, поправляет шапку, за очками — красные глаза, нос от выпитого закладывает. Проблема в том, что им нечего друг другу сказать, потому что между ними нет ничего непонятного. — Расскажи мне про Игоря, — Валентин задает всего один вопрос, на который ответ мало знать, его нужно услышать, — что между вами случилось? Дима доверяет ему свою сокровенную, стыдную влюбленность, которая должна была остаться в его юности, но никак не отомрёт, свой тяжкий груз — на скамейке во дворе. Он останавливается, запинается, и Валентин думает — как же он устал. — Он как призрак живого человека в моей жизни, — Дима сжимает горлышко бутылки, — я возвращаюсь в мир призраков, хотя оба мы уже давно двинулись дальше. Я не знаю сам, чего я жду, я оставляю место для того, кого уже давно не существует. Как будто бы я по соображениям долга не имею право занять это место тем, что нужно мне. — Ты ничего не должен. — Не в этом дело, не в том, что логично, — Дима качает головой и с его носа капает, — я знаю. Просто не могу отпустить. Мне кажется, что иначе у него не будет шанса стать прежним, а допустить того, чтобы… — А не дохера ли ты на себя берешь? — вырывается у Валентина прежде, чем он успевает подумать. Дима вскидывается, смотрит на него шокированно, и хочется прикусить себе язык. И больше не пить. Дима молчит. Крутит бутылку в пальцах. — Если хочешь, можем сделать вид, что сегодня ничего не было, — стыдно до жжения в груди, — всё станет, как было. — А ты хочешь этого? — тускло подает голос Дима. Правда в том, что да. Хочет. Но не имеет на эту жестокость никакого права. — Это ты из нас двоих смелый, — Валентин отбирает у него бутылку, — прими решение. Дима вздыхает и приваливается ему на плечо.