Правила игры

Когда он узнал её лишь поверхностно, он презирал её, как презирал любого, кто не подходит хотя бы по одному критерию в длинном его списке качеств, необходимых для звания «достойного» человека. Неизвестно, найдется ли хотя бы один человек, подходящий под это звание кроме него самого, но это не отменяло сути — эта странная девчонка с копной светлых волос, отдаленно напоминающих гнездо, пролетала сразу по нескольким параметрам. Очевидно, внешне он этого не выказывал. Прятался под каменной маской вежливого, спокойного юноши, которую порой не снимал даже наедине с собой. Не то чтобы он заговорил бы с ней по своей инициативе, но в какой-то момент жизнь повернулась к нему спиной, решив вбросить в его дни красок. Как прилежный, ответственный ученик, он зашел после окончания уроков к преподавателю по Чарам, чтобы уточнить важную деталь в заданном им сочинении. И это стоило ему того, что в тот же день все стремительно покатилось куда-то в пропасть, к самому дну, глубокому и темному. Та девчонка, чьего имени он даже не знал, задержалась после урока, что-то обсуждая с профессором. К тому моменту он её уже видел однажды. Она не с его параллели — годом младше. — Не понимаю, на кой черт вообще этот факультет создали, — возмущался в миллионный раз Розье, окидывая неприязненным взглядом толпу учеников в черно-желтых галстуках, копошащуюся вдалеке. — Даже гриффиндорцы хоть чем-то отличаются, пусть и вымораживают все равно… а эти? Понабрали тех, кого тупо жалко? — Именно так, — со сдержанной улыбкой ответил Том, равнодушно проследив за взглядом негодующего. — Вероятно, тех, кого некуда больше распределить. Ни умом, ни амбициями, ни даже этой глупой безрассудностью не отличаются. Нужно же куда-то деть оставшихся. — Лучше б такую падаль вообще в школу не брали, чем… — начал Марк, но вынужден был прервать свою речь, когда его голова повернулась куда-то назад, им за спины. — Эй! Подслушиваешь? Том без особого интереса оглянулся через плечо. За ними, за немногочисленной толпой слизеринцев, шла та самая девчонка, которая на вид ничем непримечательна, но которая в будущем сыграет унизительно большую роль в его существовании. Даже не смотрела на них, по-детски большие глаза опущены в пол, отчего светлые кудри падают на лицо, а слишком тонкие губы сжаты в полосу. — И чего молчишь? — продолжил Марк, впив свои когти в его любимое занятие: цепляться ко всем, кто очевидно слабее. А делал он это всегда до нелепости не искусно. Без азарта, интриги. Только лишь чтобы удовлетворить свои прихоти и жить своей никчемной жизнью дальше. — Я бы не подслушивала, если бы вы шли быстрее или не занимали весь коридор, — невозмутимо ответила она, но тихо, почти кротко, словно боялась. Их? Или его? Том знал: его боялись. Упивался этим, наслаждался, как особо утонченным сортом вина, выпивал этот детский страх до капли. Слишком юные, чтобы понять, многие ученики даже не осознавали, чего именно боятся и почему. Ни одним своим действием он не выдавал своей причастности к тому, что наводило на учеников ужас — в том числе на ту ситуацию с когтевранкой Миртл, — но особо слабые люди сторонились его. Интуитивно. Боялись переступать ему дорогу и поступали правильно. — Обойти по другому коридору не судьба? — мерзко усмехнулся Розье. — Раз видишь, кто идет. Он, как и другие слизеринцы, полагал, что раз они в якобы близком кругу Тома и на хорошем его счету, то это практически быть королевских кровей, быть элитой всего замка. Вероятно, это действительно так. Однако самого Тома подобное нелепое выпячивание собственного превосходства лишь кололо едким раздражением. Им это не позволено, ведь превосходством над серой массой других волшебников они обязаны лишь ему самому, и им следовало бы помалкивать до тех пор, пока он сам не решит что-либо сказать. Девчонка только поправила волосы, чтобы совсем не лезли в глаза, и юркнула между слизеринцами, догоняя своих однокурсников. — В копилку «качеств» барсуков: те ещё трусы. Сбежала, даже не вякнула ничего в ответ. Трусость… быть может, разумность? Их, слизеринцев, сейчас больше, они старше, и все явственное преимущество за ними. Кто стал бы влезать в дискуссию в таком положении? Эта ситуация быстро забылась, потому что не имела смысла и не имела веса. Пустая и ненужная, тут же отправилась в старые затхлые полки памяти, пока не пришло их время — увидев её в кабинете Чар, вспомнил. Вытащил этот момент, прокрутил перед глазами. Зачем-то. Любил анализировать. Том всё любил анализировать, сравнивать, сопоставлять. Сканировать людей, читать по их лицам эмоции, видеть их желания и страхи, а когда они их усиленно прячут — специально выскребать их из глубин, подобравшись ближе, чтобы потом видеть, как эти самые желания разрушают их самих. И раз за разом эта же самая девчонка, что показалась ему совершенной посредственностью, показалась кладезем никчемности, ставила его в этих размышлениях в тупик. Потому что читать её не выходило. Всё началось с нелепой просьбы профессора помочь этой девчонке — которая, получается, и умом не отличалась тоже — с освоением заклинания, успешно пройденном Томом ещё в прошлом году. У преподавателя времени не было совершенно, а Том попросту оказался не в том месте, не в то время. Даже не стал отнекиваться. Наблюдал, как отнекивается девчонка, которая тут же поняла, куда её занесло, поняла, в какой капкан она попала, отчаянно застряв. Говорила что-то там про то, что у Реддла, как у «лучшего ученика школы», должно быть полно своих дел… и прочие бесполезные, пустые оправдания. Которые прервались строгим «уверен, время у него найдется», а затем более мягким «чтобы сгладить ваше недовольство, начислю вам по десять баллов обоим факультетам… за такое необходимое проявление межфакультетской дружбы и взаимопомощи». Тома это скорее забавляло. Эти страх, нежелание и растерянность в её глазах. Даже когда вышли из кабинета, в безлюдный коридор, она продолжала отметать эту идею. — Освою сама. А ему скажу, что ты помог, — говорила будто не с ним, а с плотным воздухом, что словно наэлектризовался от положения, в котором она явно быть не хотела. — Надо же… разве на вашем факультете не преобладает предельная честность? Ей пришлось все же остановиться. Всё же посмотреть на него, своими непонятными карими глазами. И первая попытка поставить в тупик: — А кто сказал, что я подхожу своему факультету? — Неужели не подходишь? — тон сочится иронией. — Совершенно. Это уже в некоторой степени его заинтересовало. Тому всегда казалось, что кроме уже поставленных целей ничто не способно его заинтриговать. Крестражи, бессмертие — всё это было на первом плане. Все те игры в рассуждения и управление чужими играми — не более, чем развлечение, фон, возвращался к ним между более важными действиями в упорядоченном столбце пунктов, что ему необходимо выполнить. — В любом случае, я удивлена, что ты вообще со мной говоришь, — произносит она и устало потирает шею, не туго перетянутую воротником рубашки и галстуком, который висел свободно. — Пуффендуйка, да ещё и маглорожденная. Должно быть, тебе уже сейчас противно и хочется отмыться. Что тогда будет после этого глупого «занятия»? Вторая попытка поставить в тупик. Том не привык. Привык сам читать других, как раскрытую книгу, а здесь — читали его. Не то чтобы этот факт таился в глубине; всё лежало на поверхности, но ему до дикости непривычно, когда кто-то говорит о нем правду. Не вежливо-натянутую информацию о том, что он так яро тянется к знаниям, о том, что он наилучший ученик и староста… нет, просто голая правда, которую ему взяли и швырнули в лицо без тени эмоций в ее собственных глазах. Её это даже нисколько не задевало. Сама только что озвучила его мысли, озвучила факт того, что ему претит одно только существование подобных ей, и… ничего? Просто ничего. Стоит, смотрит, ожидает реакции, ответа. — Уверен, одну подобную встречу нам обоим по силам вынести, — вежливым тоном отвечает он, ни на секунду не выдав на лице тень растерянности. И назначил встречу. Он. Ей. Назначил встречу. Назвал время и место. Ей. Уже в тот день, должно быть, всё начало уплывать не туда. Рушиться, меняться, терять логику. Первое время он мог логически аргументировать происходящее: если бы она недостаточно усвоила заклинание и продемонстрировала бы это невежество профессору, тот посчитал бы, что это Том, один из лучших учеников, так и не смог подготовить её подобающим образом. Однако чем дальше это заходило, чем дальше он забредал в эти глубокие дебри, тем тяжелее становилось обосновывать — в первую очередь самому себе, — что вообще происходит. Как выяснилось, она не солгала. Действительно — её с трудом можно было отнести к факультету, который так опрометчиво выбрала для неё Шляпа. В ней не было того тошнотворного дружелюбия, которое источали все эти ученики в желтых галстуках. Не было отзывчивости, альтруизма. — Наверное, мне просто вообще здесь места нет, — объясняет, опуская палочку, когда снова не получается сотворить необходимое заклинания из-за недостаточной сосредоточенности, а из кончика брызнули лишь пару несвязных искр. Минутой ранее Том ей сказал, что ей следует прекратить витать в собственных мыслях, если хочет добиться результата; она ответила, что не может. Всегда увязала в своих мыслях, и это, на самом деле, было видно. Тогда он спросил её, почему её место не в Когтевране, и получил уже известный ответ. — Недостаточно тяги к знаниям для Когтеврана, — продолжает она объяснять, сжимая пальцами опущенную палочку, — недостаточно амбиций для Слизерина, да и я же маглорожденная; недостаточно благородства и храбрости для Гриффиндора, недостаточно дружелюбия для моего собственного факультета. Вероятно, директор ошибся, когда отправлял мне сову шесть лет назад, — с усмешкой заканчивает она, переводя все в подобие шутки. Том не посмеялся. Погрузился в зыбучие размышления, сцепив пальцы в замок за спиной. Его мысли о том, что грязным кровью вовсе здесь не место, только подтверждались её словами. Грязнокровкам здесь не место. У них всегда всего будет «недостаточно», они не будут дотягивать даже до среднего уровня волшебников. А у этой конкретной грязнокровки даже имя магловское. Совершенная безвкусица, без крупицы особенности, оригинальности. Эми Блайт. Должно быть, у этих маглов миллионы обладательниц этого бесцветного имени. Картинка складывалась очевидная: перед ним типичная представительница маглов, этой гнили, перед ним ни на что не способная девчонка, на которую даже время-то тратить стыдно, но ему приходится из-за глупой прихоти преподавателя по Чарам. Удовольствовавшись такому суждению, он лишь продолжил тренировать её, чтобы не подвести преподавателя, и пообещал самому себе, что никогда больше этой грязнокровки не появится в его жизни — ни в его мыслях, ни в его пока еще рутинных днях. А вечером под напором горячей, почти обжигающей воды отмоет кожу от грязи, что висела в воздухе при разговоре с ней. Данное себе же обещание сдержать не удалось. Специально избегать общества грязнокровки было бы до безумия унизительно, а сама она мелькала перед его глазами куда чаще, чем было раньше. Вероятно, ранее он просто не замечал её. Вероятно, ранее она была лишь фоном, шумом на втором плане, но теперь, когда с кем-то познакомился лично, это лицо вечно будет преследовать в толпах других учеников, в коридорах, в Большом зале. Желтый цвет этого отвратного факультета всё чаще маячил на фоне навязчивым пятном. Не только когда видел именно её; другие её однокурсники тоже оказывали на это влияние — стоило им появиться, в памяти всплывали воспоминания именно о ней, всплывало её лицо и её брошенные невзначай фразы. Хотя после того, как она сдала наконец преподавателю это чертово заклинание, он должен был с легкостью выкинуть её из головы, как выкидывал любой премерзкий мусор. Однажды он услышал её голос, когда она напевала себе под нос какую-то глупую песню, где в строках проскользнули слова про некрасивую, нечистую душу. Хмыкнул иронически. Однажды он увидел её там, где не ожидал увидеть вовсе. Выручай-комната. Уверенный в том, что он единственный в замке знает о существовании этого места, он не мог предположить, что хотя бы единожды увидит кого-либо ещё в этих стенах. Тем более её. Но стоило ему в очередной раз зайти в комнату, которая становилась для него чем-либо разным в зависимости от того, что ему необходимо, и которая предстала в этот раз ему в образе подобия библиотеке, только уменьшенной и безлюдной, ведь больше всего ему хотелось сейчас тишины — и Блайт оказалась здесь. Сидела за столом, скребла по пергаменту пером, выводя чернилами слова. Даже сперва не заметила его присутствия, пока он непонимающе стоял, точно окаменел, точно превратился в статую под взглядом Василиска. Выяснилось, что эта комната может впускать сразу нескольких волшебников, если им одновременно нужно одно и то же. Грязнокровке тоже была нужна тишина. Которая на время нарушилась с его приходом, ведь он почему-то не ушел. Почему должен уходить он? Пусть проваливает к чертям сама, если ей что-то неугодно. Однако она тоже не ушла. Оба уперлись — молча, бессловесно; после выяснения обстоятельств, как они оба здесь оказались, они больше вслух ни слова не сказали по поводу того, кому следовало бы уйти, лишь бросали друг на друга раздраженные взгляды, сидя за разными столами — и провели так несколько часов. В той необходимой тишине, но не в одиночестве. — Не боишься бродить по коридорам одна? После того, что случилось в прошлом году? — спрашивает он через несколько дней, когда снова натыкается на нее в коридорах вечером. Словно жизнь специально сталкивала их лбами, и его до одури тошнило от одной только этой мысли. — А ты? Или неизвестный убийца убивает только девушек? — Если судить по прошлогодним слухам, он стремился убить лишь нечистых кровью. Специально избегал слова «грязнокровка» из его собственных уст. В компании слизеринцев — пожалуйста. В собственных мыслях — тоже; и ещё как. С самими грязнокровками играл в вежливость, порядочность. Чтобы и мысли ни у кого не возникло, что он причастен к чему-либо темному. — Что позволяет тебе так уверенно полагать, что ты сам полностью чист? Честно — за эти слова хотелось её задушить голыми руками, пусть и придется после этого тщательно соскребать с ладоней невидимую, но ощутимую грязь. Без Василиска, без Авады Кедавры, сладостный вкус которой он уже испытал за свою пока недолгую жизнь. Просто придушить её, разом, и всё. Мало кто знал об его истинном происхождении. Преимущественно его знали как мальчика-сироту из приюта. Не то чтобы он довольствовался этим, но никто не смел заявлять, что его родители обязательно маглы. Раз он на Слизерине, считали многие, то наверняка чистокровен. Не раз за несколько месяцев ещё были случаи, когда за её высказывания зудели ладони от желания избавить мир от этой жалкой, никчемной грязнокровки. Мог бы вновь открыть Комнату, призвать Василиска, но опасался необдуманности и грядущих после этого последствий. Следил за каждым своим шагом и старался особо не отпускать с поводка свою свиту, которые готовы чуть ли не обувь ему целовать и явно могли бы с особым желанием сделать что-нибудь с этой зазнавшейся девчонкой по его приказу. Профессора ещё не окончательно ослабили внимательность, пусть и минул уже год. Тем более Дамблдор. Этот старик никогда не оставит его в покое и уж точно не усыпит бдительность. Пока он в Хогвартсе, рисковать всем не было особо желания. Да и ради чего? Ради грязнокровки? Поставить все на кон? Нет, ему приходилось ставить её на место словами, что он умел делать прекрасно. Каждый раз она лишь привычно сжимала в полоску губы, не смея говорить что-либо после его слов, и набиралась непонятно откуда взявшейся смелости, чтобы снова бросить глупую фразу, лишь через пару недель. Будто на то, чтобы пополнить запасы этой бессмысленной уверенности в себе, нужно было время. На протяжении целых месяцев она ставила его в подобие тупика своими нелепыми высказываниями и поведением, ведь он всё ещё не мог понять её. Люди могли ненавидеть его, любить, восхищаться, бояться до дрожи, но она? Что она вообще о нем думает? Ни одно из перечисленных не подходило под описание того, как она к нему относится. Возможно, иногда разумно боялась, но это не было тем диким ужасом, который неосознанно могли испытывать другие. Том люто презирал себя за все эти мысли. За время, которое тратит на неё, за слишком большое пространство в голове, которое уделено размышлениям о какой-то грязнокровке, которая этого не стоила. И всё равно не мог ничего с собой поделать. Единожды ей вовсе удалось проломить маску равнодушия на его лице, чего не удавалось сделать никому. Потому что действительно не ожидал. От кого угодно из его окружения, но не от нее. В тот день она снова подслушала — случайно или нет, ему плевать — его разговор с другими слизеринцами. Он даже не помнил особо сути, настолько проходной и незначимой была та беседа, очередное обсуждение грязнокровок и их места в этом мире. — Нет, я не считаю, что все равны, — именно та фраза, которая заставила в его глазах промелькнуть растерянность, а брови слегка приподняться в недоумении. Тем вечером, через несколько часов после подслушанного ей разговора, они столкнулись уже наедине. Снова так удачно, снова без лишних глаз. Жизнь продолжала играть в свои странные, непредсказуемые игры. Ей стоило лишь упомянуть об этом разговоре и посчитать сказанное им и другими глупостью, чтобы он задал очевидный вопрос, скорее саркастический, ведь заранее знал её ответ. Так ответил бы любой волшебник с нечистой кровью. «А по-твоему, все равны?». «Разумеется, равны!». Простой разговор. Уже встречал такое за семь лет учебы в Хогварсте, слышал, усмехался про себя. Но здесь… нет, я не считаю, что все равны. — Объясни. — Есть те, кто выше, и есть те, кто ниже, — непринужденно объясняла она, пока они шли вдоль каменных стен замка по малолюдному тихому коридору. Оправила юбку платья, лишь бы куда-то деть руки. Когда она была не в школьной форме, как сейчас, она надевала какое-нибудь простого кроя платье; посредственное, как и весь её гардероб. — Так было и будет всегда. Только не чистотой крови это определяется, а умением приспосабливаться, вести разговоры с другими, острым умом и еще рядом качеств… человек может быть чистокровкой, но тупым, как пробка. И именно такой маг должен стоять у власти? Править миром, просто потому что его родители — волшебники? — пожала хрупкими плечами, обтянутыми плотной синей тканью наряда. — Это неразумно. Том даже не знал, как реагировать. Был с ней и согласен, и не согласен одновременно. Но более того — растерян. Как удар по голове, оглушило и звон в ушах не давал вникнуть в слова. Ученица Пуффендуя, у которых девиз — мир, дружба, равенство и прочая бессмыслица,  говорит, что не все здесь равны. И к кому же она сама себя причисляет? Не к высшим ли? Спросить он этого не успел, поскольку она уже довольно быстро попрощалась, найдя причины удалиться. Как же его это выводило из себя. Подобные внезапные появления и исчезновения. Словно она устанавливала правила игры. Словно она управляла их жизнями, крутила, как ей угодно, диктовала, когда им следует говорить, а когда нет. В такие моменты кулаки сжимались так, что белели костяшки, и челюсть тоже, ещё больше очерчивая и без того выразительные скулы. Это сводило с ума. Потому что Том не привык, когда играют не по его правилам. А когда он в этих странных, диких взаимоотношениях с этой жалкой грязнокровкой пытался выставить свои правила, не выходило — потому что первым он к ней никогда не подойдет, тем более на людях, а уходить посреди разговора не входило в его привычку, в особенности когда она ударяет подобными высказываниями, подобно раскатам грома. И что с ней делать? Всё же прибить где-нибудь за углом Авадой — даже как-то жалко. Интригует ведь. Что дальше? Что ещё она скажет? Что ещё она сделает? Ловя себя на подобных вопросах, он все ближе продвигался к сокрушающему осознанию: грязнокровка каким-то чудовищным образом меняла его жизнь, раздвигала сплошной мрак голыми руками и вставляла в промежутки нечто странное, непривычное на вкус. Интерес. Ему было интересно. Что-то помимо крестражей, помимо реликвий, над которыми он усиленно думал, ведь необходимо отыскать ещё несколько драгоценностей, которые были бы достойными вместилищами его душе. Удивительно, как вообще у него наскреблось эмоций на эту заинтересованность. Ведь две части из шести уже были жестоко отрезаны от общего целого и отправлены покоиться: одна — в дневник, другая — в кольцо. И всё же — он продолжал пытаться это обосновать. Аргументировать. Том всегда любил всё держать под контролем, управлять жизнями людей, как марионетками, особенно такими наивными несформировавшимися умами, как простые школьники. Девушки влюблялись в него за внешность и манеры, большинство слизеринцев было готово чуть ли не с башни прыгнуть, лишь бы ему угодить. А теперь взгляните: какая-то девчонка с Пуффендуя, с нелепо непослушными волосами и невинно большими карими глазами. Выглядит такой слабой, жалкой, убогой. Но внутри? Внутри неё что-то таилось, скреблось, рвалось наружу. Том не понимал, что. До последнего отрицал эти мысли. Потому что она всё ещё оставалась грязнокровкой. У таких нет никакой глубины внутри, нет необходимого магам стержня, лишь поверхностные, плоские, неинтересные пустышки. Тем не менее в голову уже просочилась капля яда, так стремительно разливающаяся по извилинам. После того её высказывания. Блайт была права. Не каждый чистокровный может править. По такой логике не каждый грязнокровка — обреченная мерзкая падаль. По такой логике. И это был, должно быть, первый момент, когда ему захотелось отбросить логику к чертям, лишь бы не продолжать рассуждать на эту тему, не обгладывать эту мысль до кости. Лишь бы не увязнуть в мыслях, противоречащих всем его убеждениям. *** — Ты же знаешь о происходящем в Штатах? Вдвоем они шли вдоль Черного озера. Уже вечерело, серость сумерек всё больше сгущалась над школьным двором, но до отбоя ещё слишком долго, чтобы разбредаться по разным гостиным. Том даже не заметил, как и когда произошел этот плавный переход к тому, что он уже сам был не прочь побеседовать с ней, провести время, рассуждая на какие-либо темы. Смотреть на ситуацию с её, непонятной и чуждой, стороны, просто чтобы понять, как вообще устроен мозг маглорожденной. Слизеринцам, что не могли не заметить этого его временного увлечения, он объяснял просто: играется. Издевается над наивной и глупой девчонкой с Пуффендуя, ведь она так быстро попалась на его крючок. Знали бы они, что здесь даже не понять толком, кто на чей крючок попался. И он знать не хочет сам. — А кто не знает? — Предположим, что Грин-де-Вальд набирал бы большую часть союзников не в Европе и Штатах, а здесь, в Великобритании. На чью сторону ты бы встала? Блайт потребовалось время, чтобы подумать, и уже этого хватило, чтобы молча, про себя, удивиться. Ей нужно было подумать. Не сразу «Конечно, против него!», а подумать. То есть, возможно, на его сторону? На сторону волшебника, третирующего маглов и грязнокровок? — Сейчас, конечно, легко рассуждать, кто на чью сторону встал бы, пока он не здесь, а где-то там, далеко, — задумчиво произносит она, смотря куда-то в сторону, на мирную гладь озера, под которой обитало множество чудищ. — Но я слышала, иногда он говорит так, словно гипнотизирует. У него выдающиеся качества дипломата. Мне кажется, даже маглы сами бы встали на его сторону, если бы ему довелось с ними поговорить. — А у меня эти качества есть? — спрашивает он, и его губы изгибаются в саркастической ухмылке. Блайт остановилась, встав перед ним. Вгляделась в лицо, словно ответ на этот вопрос можно увидеть по глазам. — А ты тоже планируешь завоевать мир? Как же безразлично это звучало. Даже Тому, которому обычно с легкостью удается держать свой тон ровным и в какой-то степени равнодушным, сейчас казалось, что эта фраза была пропитана слишком явной беспристрастностью. Но ведь это далеко не те слова, которые должны быть ей пропитаны. Можно было подумать, что Блайт просто насмехается. Что это шутка. Но в ее глазах не было веселости, а тонкие губы не искривились в усмешке. Можно было подумать, что она действительно встревожилась. Но не было в ее голосе страха. — Ты когда-нибудь испытываешь эмоции? Или тебя ничто не может взволновать? Сам не до конца понимал, почему эти слова сорвались с языка. Этим он показал свое неравнодушие к её равнодушию. Провал. Но просто не мог он уже оставлять эти мысли вариться в голове в отчаянии никогда не узнать ответа. Однако дальнейший ответ ещё больше загнал его в тупик. Все эти месяцы он будто бродил по какому-то бесконечному лабиринту. Если быть точнее, это она его по нему водит, играючи, непринужденно — и уже в сотый раз ему приходится столкнуться со стеной собственной растерянности. — Иногда мне кажется, что нет, — честно признается она, держа замершие от вечерней прохлады руки в карманах. — Иногда забываю, что вообще живу и должна что-то чувствовать. Все такое скучное, неинтересное… — У тебя есть допуск к неограниченной магии, ты можешь делать с ее помощью все, что тебе заблагорассудится, но тебе скучно? Как в таком мире ей может быть неинтересно? Ей ведь всего шестнадцать. Он лишь на год старше, и у него столько целей и планов, что скука — последнее, что он мог бы испытать в этой жизни. — Видишь ли, — вздыхает она, возобновляя неспешную прогулку вдоль озера, — я, получается, нахожусь на границе двух миров. Магловского и магического. И можешь не верить… но иногда в магловском и то больше интереса. Сколько угодно считай, что маглы — низший слой человечества, но среди них я находила куда больше разносторонних личностей, чем среди магов. Обычно подобные заявления со стороны ораторов, выступающих за магловские права, со стороны невежественных, наивных школьников или профессоров он пропускал мимо ушей. Не то чтобы её слова он воспринимал сейчас всерьез. Но в очередной раз заинтересовался, вместо того, чтобы начать объяснять, почему её позиция заведомо провальна. В том числе потому что его кольнула странная мысль, считает ли она его разносторонней личностью. Это не играет большой роли, ведь её мнение ничтожно по отношению с его собственным мнением, но, всё же, любопытно. — Например? На её лице появляется улыбка, пусть и не искрящаяся приторным счастьем и радостью, которые он видел на миллионах лицах до этого за всю свою жизнь. Подобные эмоции, конечно, никогда не были обращены именно к нему, но он видел их, наблюдал, анализировал. Не чувствовал сам, но пытался понять. То есть даже улыбки её отличны от улыбок других. Видно теперь, насколько ситуация катится к уровню катастрофы? — Отвечу на другой твой вопрос. Ты спрашивал, что может меня взволновать. Так вот… одна занимательная магловская вещь. — И что это за вещь? И откуда в голосе столько заинтересованности? Почему его вечное равнодушие трещит по швам, растирается в пыль? Словно ему есть какое-то дело. До чего-то магловского. Низшего. Мерзкого, унизительного и грязного. Да и к чему ему это всё? Ему сполна хватает вещей в жизни, волнующих душу. Его цели, его убеждения, его строгий план, которому он должен придерживаться. Ему не до каких-то магловских забав. — Скоро пасхальные каникулы, — напоминает зачем-то она. — Если повезет, привезу её сюда, в Хогвартс. Только должна предупредить, что ты можешь… — медлит, подбирая нужное слово. Повернула к нему голову и пронзительно посмотрела в глаза, заканчивая: — ужаснуться. Том негромко усмехнулся, потому что это действительно смешно. Он смотрел в глаза смерти, его руки по локоть в крови, о чем эта наивная девчонка даже не представляет, он убил свою плоть и кровь, не моргнув и глазом и сделает это с любым человеком, что встанет у него на пути. Его ничто не страшит, ничто не вызывает в нем трепета. И тут она, эта грязнокровка, говорит, что способна заставить его ужаснуться? Интерес только подогрелся. Ему уже не терпелось разочаровать её, убедить, что он уже позабыл о том, каково это — испытывать страх, позабыл слово ужас, ведь никогда не чувствовал его, а лишь внушал другим. Не говорит ей этого, но делает собственные выводы. И ждет, с удивительным нетерпением ждет каникул, которые покажут ему, чем же она хочет попытаться его напугать. *** Они договорились встретиться в уже привычном месте — Выручай-комнате, где по обыкновению, кроме них, не было ни души. Блайт пришла быстрее и ждала его, когда он открыл дверь и спокойно прошел внутрь, пока любопытство выжигало внутренности. Потому что — что может его ждать? Это нечто большое? Или крохотное? Поместится в руке или нет? Что должно заставить его ужаснуться? Ему полдня хотелось смеяться с этой глупости. Иногда даже не сдерживал легкой улыбки на уроках при этих мыслях, а учителя только рады были, что их любимый ученик в хорошем расположении духа. Знали бы они, в чем причина. — Итак, — начинает она со вздохом, держа руки за спиной. Том едва поборол желание заглянуть за её спину раньше времени, как маленький нетерпеливый ребенок. — Что ты знаешь о магловском оружии? Становится все интереснее и интереснее. Сцепив пальцы в замок, он ухмыльнулся уголком губ. — Видел мельком в газетах. — Отлично. Видел револьверы? Из-за её спины, в миниатюрной руке, появился предмет, отдаленно напоминающий что-то, что, возможно, он действительно, будучи обычным сиротой в магловском приюте, мог случайно увидеть в газетах. Не конкретно такой формы… но что-то отдаленно похожее. Однако это не приближало к сути. Он все ещё не понимал, к чему она клонит. Внимательно следил за эмоциями на её лице, которых, казалось, попросту нет; следил за её движениями, действиями. За взглядом. Карий взгляд не отображал ничего, не позволял прочесть ответ раньше, чем она того захочет. — На всякий случай объясню, — произносит она, слегка приподнимая предмет, словно взвешивая — он казался увесистым. — Это револьвер. Маглы используют его — или подобное этому — в качестве оружия. У волшебников все просто, кинул заклинание и все… здесь, — делает паузу, проводя пальцами по холодной глади, — всё куда сложнее. Целый механизм. Внутри есть пуля, — она что-то сделала, отчего револьвер раскрылся, и в её руке оказался патрон не больше полутора дюймов в длину. Том подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть. — Замысловатый механизм выталкивает эту пулю, и когда она попадает в магла… или волшебника, но сомневаюсь, что маглы пробовали пули на волшебниках. В общем, когда она попадает в человека, это очень и очень больно. Если попадет в жизненно важные органы — очевидно, смерть. Это только доказывает ничтожность маглов. То, что обычный маг может сделать обычным взмахом палочки, приходится делать маглам с помощью каких-то механизмов; их силы ограничены, но магия — нет. На это оружие он смотрел со смесью неприязни и непонимания. Во-первых, это магловское. Холодная гладь револьвера будто источает в воздух всю скверность сути маглов, всю их беспомощность по сравнению с мощью магического мира. Во-вторых, он действительно должен был ужаснуться этим? Один взмах палочкой, и он превратит это никчемное оружие, которым маглы убивают друг друга, в расплавленную лужицу бессвязного металла. — Откуда ты это взяла? Или у вас среди маглов каждый второй ходит с револьверами? Блайт усмехнулась. — Нет, но мой отец… скажем так, суровых нравов. В его доме оружие всегда найдется. — Задумалась о чем-то на несколько долгих секунд. Покачала каким-то своим мыслям, тряхнув светлыми кудрями. — А теперь к самой сути… И в карих глазах что-то непривычно блеснуло. Какой-то беснующийся огонек темного пламени, и за все эти месяцы он ни разу не видел этого в её взгляде. Не видел этого азарта. — Маглы — порой люди отчаянные… и идут на отчаянные меры, когда речь заходит о скуке. Смотри, это называется барабан, — указывает пальцем на цилиндр, содержимое этого странного механизма. — Здесь шесть отверстий для пуль. Но у нас есть лишь один патрон. До его осознания стало постепенно доходить, хотя и очень, очень невнятно. Размыто. Потому что происходящее было диким до абсурда. Блайт засунула пулю в одно из отверстий и, сперва прокрутив, захлопнула барабан. — Это азартная игра, — произносит она, вздыхая. — Не на жизнь, а на смерть — буквально. Прикладываешь револьвер к виску и стреляешь. Если тебе не повезло… — как-то невесело усмехнулась, — тебе уже будет все равно на проигрыш. — И в чем смысл игры? — У всех по-разному. Для меня — почувствовать хоть что-то. Когда вальсируешь на грани жизни и смерти, мир приобретает иные краски, согласись. Точно. За всеми этими объяснениями он потерял суть. Забыл, с чего все началось. Забыл, зачем она вообще ему это показывает. Блайт хотела показать, что помогает ей почувствовать эмоции. То, что волнует её, заставляет хоть как-то переживать. — Ты уже играла в это? — Время от времени. Лет в пятнадцать попробовала впервые. Отец не замечает, когда я у него беру — у него чуть ли не склады подобного добра. Да и ему никогда нет ни до чего дела, поэтому… Не заканчивает предложение, поджав губы и остановившись на многозначительной ноте. Сколько раз она уже так была на грани смерти? Сколько раз прикладывала к собственному виску оружие, не зная, будет ли жива уже через минуту? — Ты сумасшедшая. — Все мы сходим с ума, просто каждый по-своему. Сыграем? Это какая-то несмешная шутка? Сыграть? В эту нелепость? Том жаждет бессмертия, неуязвимости, идет по головам, по трупам, чтобы его добиться, создал крестражи, чтобы никто не смог уничтожить его до конца, а тут какая-то девчонка предлагает ему поиграть в идиотскую игру, где шанс умереть — один к шести. Всё будет напрасно, только лишь потому что ему в висок попадет пуля, созданная маглами. Это самое унизительное завершение истории великого мага, у которой вовсе не должно быть конца. Лорд Волан-де-Морт должен жить вечно, а не обрывать свою историю, которую будет знать весь мир, на жалких семнадцати годах. — В общем, как хочешь, — небрежно бросает она, когда пауза затягивается. Прислоняет дуло оружия к виску. — А я попытаю удачу. А меж ребер что-то странно екает острым уколом. — Не глупи. Зачем тебе это? — Я же только что объясняла. Смотреть на неё с этим её магловским оружием, наведенным на голову, — странно. Столько раз в начале их непонятного знакомства копался в мыслях, не убить ли её, эту чересчур дерзкую, зазнавшуюся девчонку, а теперь она сама стояла перед ним, готовая вышибить себе мозги из-за какой-то подростковой сумасшедшей прихоти. — А других способов почувствовать эмоции нет? Нужно же почему-то выбрать самый безрассудный и самый бессмысленный. Будто она не с Пуффендуя, а с Гриффиндора. Блайт говорила, что в ней нет ничего от необходимых качеств для хоть какого-либо факультета, говорила, что здесь для неё все равно нет места. Нет, в тот момент она солгала. Солгала ему. Себе. В ней эта глупая, неуместная храбрость гриффиндорцев. В ней рассуждения о мире, о неравенстве, о превосходстве на уровне слизеринцев, как бы гадко ни было это признавать. И в ней… он замечал это не раз, но никак эти расплывчатые мысли не хотели собираться во что-то связное, облачаться в слова. В ней есть всё же преданность пуффендуйцев. Видел это в её глазах, в этих по-детски больших глазах, что если она к кому-то когда-нибудь привяжется, она отдаст себя целиком и полностью, хоть человека убьет, с башни прыгнет, но сделает всё для того, которому готова отдать душу. Ему она не предана. Пока ещё нет. И вряд ли будет предана когда-либо, потому что она не как эта безмозглая его свита, слепо внимающая каждому его слову. Он не производит на неё тот эффект, который производит на остальных, и он не мог понять, почему. В любом случае сейчас ничто не заставит её убрать револьвер от виска, никакое его слово не поможет. Она скорее действительно сделает всё, чтобы покончить с этим, будет стрелять, пока барабан не встанет нужным образом, чтобы механизм выпустил пулю. Лишь бы не слушать его, его приказы. — Чего ты так распереживался? — она ухмыльнулась, исследуя глазами его лицо. — Заботишься о какой-то грязнокровке? Или боишься, что грязная кровь заляпает тебе одежду? — Прекрати. Кому он говорит? Ей — прекратить эти игры? Или себе — прекратить внутренне дрожать от мысли, что прямо сейчас она может выпустить себе в голову пулю, моментально перестав существовать? Его правда почти трясло. И тошнота подкатила к горлу от отвращения к себе, к происходящему. Потому что не понимал, что это. Откуда это. Что это значит. Ему на всех плевать. Хочет выстрелить? Пускай стреляет. Её развлечение, не его. Он видел уже смерть. Видел, как угасает жизнь в глазах, как стекленеет взгляд и душа покидает тело. Видел. И он и глазом не моргнет, если прямо сейчас перед ним обретет свой конец очередная жизнь. Тем более такая никчемная, пустая и ничего не стоящая, как жизнь какой-то грязнокровки. Но эти мысли не волновали пульс, который застучал в горле и висках со стократным усилием. Не волновало жар, в который его едва заметно бросило. Сердце все стучало, стучало… словно стремясь напомнить, что оно у него есть. Не потерялось, не исчезло вместе с обрывками души, заключенными в предметы, а здесь, живое, лихорадочно бьет о ребра. Для чего? — Хватит, — настойчивее твердит он и протягивает руку с явной целью убрать оружие от ее виска и закончить это бессмысленное шоу. И в этот момент. В этот момент она нажимает пальцем на спуск. А ему хотелось бы в тот же момент проснуться, словно от дурного сна. В ту же секунду хотелось оказаться в постели, открыть глаза и понять, что не было никакого магловского револьвера, никакого разговора. Вообще никакой Эми Блайт не было бы. Все было бы куда проще. Жилось бы проще. Его жизнь — сплошной ад, и он сам загнал себя в эту чудовищную клетку, но в итоге у него всё пошло по наклонной не из-за его гениальных планов по улучшению мира и очищения его от грязи, а из-за какой-то там девчонки с той самой грязной кровью. Они оба вздрагивают, когда тишину пронзает приглушенный щелчок. И никаких последствий. Пуля не вылетела, так и осталась в одном из теперь уже пяти отверстий. Том рвано дышал. Прикрыл глаза на несколько секунд, в наивной надежде, что это поможет прийти в себя, поможет угомонить бешеное сердцебиение. — Ты сумасшедшая, — шепотом повторяет он. Открывает глаза и видит, что она улыбается. Как редко он видел её улыбку. За все эти месяцы — всего несколько раз. Теперь же она стоит перед ним, с револьвером в руке, и облегченно улыбается. Улыбается, потому что выжила. Потому что получила такую необходимую дозу чего-то, дозу тех эмоций, в которых почему-то отчаянно нуждалась, от которых уже была зависима, ведь они были для нее так редки. Утопала, захлебываясь в этих чувствах. И он — вместе с ней. Не думал, что когда-то почувствует хоть что-то. Хоть маленький укол меж ребер, хоть один намек на то, что он человек. Сейчас так тошно было это признавать, но вот оно — доказательство. Вот, под ребрами, продолжает биться доказательство того, что на что-то ему бывает не все равно. А главное — просто взгляните, на кого именно. Мерзость. — Твоя очередь? — Несмешно. — Я серьезно. Блайт серьезно протягивала револьвер. Ему и так уже хватило. Пусть не его собственная жизнь стояла на кону, но, спасибо, он с излишеством ощутил на языке этот горький вкус… чего? Ужаса? Глупость. Такая низость, как оружие маглов, не может привести его в ужас. Это все их, магловские, забавы. Ему плевать. — Боишься? — Не говори глупостей, — прозвучало устало. Он устал от этого разговора, от этих эмоций. Ему это чуждо. Ему это не нравится. Верните всё, как было. — Тогда что не так? А сердце-то все колотится. Разгоняя по крови жар, адреналин. И этот адреналин ударяет куда-то в голову, заставляя зачем-то протянуть руку и сомкнуть длинные пальцы на прохладном наощупь оружии. Зачем? Зачем он это делает? Бесконечной лентой в голове — зачем. Доказать кому-то что-то? По умственному развитию он не какой-то подросток с юношеским максимализмом, чтобы из кожи вон лезть, лишь бы такими нелепыми способами доказывать всему миру, что он чего-то стоит. Он докажет иначе. Весь мир будет стоять перед ним на коленях, и она, эта Блайт, тоже. Когда его план претворится в жизнь, он даже, возможно, не убьет её. Оставит рядом с собой в качестве той, кто будет развлекать разного рода рассуждениями о смысле жизни и рассказами о их жалком магловском мирке. Он смотрел ей сейчас в глаза и не видел страха. Когда она несколько минут назад приставила револьвер к своему виску, он видел на ее лице, уловил эту тягучую, густую темноту, обволакивающую ужасом. Сейчас же в карих глазах — спокойствие. Ей плевать, выстрелит ли он? Плевать, умрет ли он? Нет. Она не верит, что он осмелится. Глупая девчонка. — Разве не нужно прокрутить барабан? — спрашивает он слегка севшим голосом. — Это увеличит шанс выжить. Если не прокрутить — уменьшит. Если хочешь, можем, конечно… Даже не дослушав, он просто приставил оружие, это магловское, грязное изобретение, к своему виску. Холод от дула должен был остудить мысли, но нет, они стали лишь с большим усилием роиться назойливым ульем, разрывать черепную коробку. Что он творит? И зачем? В её глазах, секунду назад еще спокойных, удивление. Искреннее удивление, даже приподняла в неподдельном изумлении брови. Выпрямила плечи, заметно напрягшись. Что, хотела эмоций? Получи. С достатком. Да он сам сейчас захлебнется в разных чувствах. На расстоянии одного шага от вероятной смерти. Столько бегал с этими крестражами, с этим бессмертием… он же не умрет, если так рассуждать. Возродится. Но это будет долго, болезненно. А всё из-за какой-то магловской пули и маглорожденной девчонки. Сердце ещё сильнее ускорило свой темп, хотя казалось, что дальше некуда. Дальше — уже попросту проломит ребра, выскочит, остановится. Не выдержит. А комната словно уменьшилась в размере, стены давили, воздух давил. Всё кричало: остановись. Пора уже просто закончить с этим. Нажать. Выстрелить. Ну же… давай. Ты же этого хотел? Доказать? Доказать что? Ну же! Она смотрит. Она же смотрит. Даже она, эта посредственная, жалкая грязнокровка, нажала на спуск и выстрелила, не зная, выживет ли. А в её глазах удивление заменилось страхом. Боится. За него? Или боится неведения, что делать потом с трупом и тяжестью последствий? Ты же хотела сходить с ума? Сходи, давай, лишайся рассудка. Теперь погружайся в это безумие с головой, целиком и полностью, ныряй, утопая. И он вместе с ней. Вздохнул, наполняя легкие воздухом, возможно в последний раз. Закрыл глаза. Нажал. Нажал на крючок, резко дернувшись. Словно пуля вылетела, дробя череп в труху, но нет. Ничего не почувствовал. Только громкий щелчок, как было у нее. Открыл глаза; и видит, что она закрыла лицо руками. Эта безрассудная, по-идиотски храбрая девчонка в страхе прятала лицо в ладонях, боясь увидеть. Увидеть его бездыханное тело? Играла ли она с кем-то в это уже? Или всегда одна, наедине со своими внутренними демонами? А если играла не одна, закрывала ли так же глаза или, наоборот, смотрела с жадным любопытством? Была ли в ужасе, в котором была сейчас, дрожала ли всем свои хрупким телом? Блайт проверяла его. Теперь он был уверен — она проверяла, сможет ли он, в очередной раз устанавливала свои правила и была убеждена, что победит. Не победила. Потому что он осмелился, как и она. Пора уже ему самому утверждать правила игры. Осталось лишь определиться, какие именно. В голове толпились сразу несколько мыслей, одна безумнее другой. И каждая подгоняется адреналином, что всё ещё бежал по жилам на бешеной скорости. Его самого почти трясло, и мышцы напряжены до предела, почти до боли. В его руках магловское оружие. Что он может с этим сделать? Мог бы застрелить её к чертям, за её нелепые игры, за её вечные дерзкие высказывания и глупый вид. Или же классикой — достать палочку, что сейчас за ненадобностью покоилась в кармане мантии, и произнести уже знакомое проклятье. Мог бы сам снова приставить револьвер к своему виску и выстрелить, проверяя, насколько удача на его стороне. А мог бы… это сумасшествие уже настолько бурлило там, внутри него, где, казалось, нет ничего уже больше, кроме тлена, что он уже даже не мог мыслить здраво. Мыслил ли он здраво хоть когда-либо? Сейчас все смешалось в кучу. Ничего непонятно. Все размыто, путано, туманно. Отложил револьвер на стоящий рядом стол. Сделал несколько шагов. Она как раз начала убирать руки от глаз, и он сомкнул пальцы на ее запястьях, ускоряя это действие, уводя ладони от ее слегка побледневшего лица. И, слегка склонившись, впился в её губы. Потому что уже не контролировал. Ни себя, ни происходящее. У него всегда все должно быть под строгим контролем. Но стоило в его жизни появиться этой странной девчонке, как все начало разваливаться на куски. Весь контроль, все самообладание. Хотела чувств? Получи и распишись. Вероятно, завтра он будет ненавидеть себя, ненавидеть весь этот мир и желать содрать с себя кожу, лишь бы вывести эти прикосновения к грязнокровке, вычистить из памяти любым проклятьем. Вероятно, весь мир его уже и так был разрушен и оставались лишь пыльные руины. Но сейчас имело значение только это безумие, этот все еще бьющий в организме адреналин, это желание эмоций, напоминающее ломку от зависимости. Только бы больше эмоций, больше. Как у нее. Имело значение лишь ее жаркое дыхание, её тонкие, мягкие губы под его губами, её запястья, все еще сжатые в его руках. И то, что она отвечала на этот поцелуй. Будто ждала его. Ждала долго, терпеливо, кротко, давным-давно. Должно быть, она действительно сумасшедшая. Но теперь совершенно сумасшедшим становился и он, благодаря ей. Теперь он не имел ни малейшего понятия, что будет дальше с ним, с его планами и со всем миром, который он так стремился положить у своих ног. Впервые за долгое время, даже за всю его жизнь, в голове — ни единой мысли. Лишь эти странные, непривычные, ужасно чуждые, но так искусительно манящие. Чувства.