Загадки

Всё это плохо. Всё, что случилось с нами. Я бы хотел состариться рядом с ним, одряхлеть и устать, а потом уйти в безвременье и покой — пусть не в один день, но друг за другом, без долгого, мучительного ожидания встречи. Но всё это действительно плохо, потому что существует такое безвыходное понятие, как тупик; а ещё потому, что Джон порядочный человек и в этом его основная суть. Он порядочный, он не может иначе. И я не могу, так уж вышло, хотя ради дела, которому служу много лет, готов поступиться многим, нарушить правила и вообще перевернуть мир с ног на голову. Но Джон — не дело. К тому же мы оба никогда не творили зло, мы боролись с ним, истребляли его, не зная жалости, часто рискуя жизнью и всегда — тем, что принято называть стабильностью. Мы смотрим друг на друга с огромной любовью, всего лишь с огромной любовью, и мы — злоумышленники? *** Его считают человеком-загадкой, это нормально. Шерлок и создал себя таким — непознанным. Так проще отгородиться от мира, в котором ему не всегда бывает уютно и в котором слишком много пустой суеты. Правда, сам он назвал бы себя человеком-бомбой, на его взгляд это вернее: никто не знает, где и когда рванёт, и он сам — в том числе. К примеру, однажды он подошёл к Салли Донован, поднял руку, вложив в этот жест всю присущую ему драматичность, медленно провёл ладонью по её волосам и выдохнул: — Совершенство. О, эти нотки изумления и лёгкой смятённости! В ту минуту он сам наслаждался ими, играя голосовыми связками как органными трубами — вдохновенно, талантливо. Одно только слово, но сколько полутонов. Сколько сакрального смысла. Словно сама Истина открылось ему наконец, и весь его разум, такой великий, такой блестящий, не в силах её постичь, и он может только одно: восхищаться, благоговейно касаясь тонких, непослушных пружинок оттенка тёмного шоколада. Салли смотрела на него снизу вверх, втянув голову в плечи и боясь шелохнуться, как будто с кончиков его пальцев стекала серная кислота. Андерсон провозгласил «Аминь!», ухмыльнувшись особенно ядовито. Лестрейд прошипел что-то возмущённо-яростное (нашёл время прикалываться — в шаге от трупа). Для самого Шерлока собственная выходка так и осталась необъяснимой — той самой бомбой, заложенной в нём с рождения; но позабавила, если честно. Он деловито возобновил осмотр, чувствуя приятное оживление во всём теле и щекочущую радость отмщения. К слову сказать, волосы Салли Донован всегда вызывали в Шерлоке что-то близкое к нежности — в отличие от неё самой… Итак, он непредсказуем, экстравагантен, поразителен, неотразим — почти фатален. Таким он и должен оставаться для всего человечества (исключая маму и папу, которые в своё время высаживали его на горшок и учили правильно держать ложку; и Майкрофта, который знал его всего, от макушки до пят) — единственным в своем роде, окутанным вечной тайной. * Он жил один, всегда один, немного бравируя этим и усугубляя свою недоступность. Он не стремился к обществу и не находил это противоестественным — не всем нравится жить толпой. Но однажды он познакомился с Джоном Уотсоном и разделил с ним кров, что уже само по себе загадка, и эту загадку Шерлок загадал себе сам. Что ж, жизнь полна парадоксов. Хотя на самом деле всё вышло спонтанно и совсем не загадочно, почти без участия самого Шерлока. Сердобольный Майк Стэмфорд закинул удочку («Послушай, Шерлок, у тебя ведь довольно большая квартира… может быть… знаешь, один мой приятель, Джон Уотсон, он… у него сейчас, гм, не лучшие времена… не мог бы ты… гм… слегка потесниться, Джон отличный парень, он не будет тебе мешать, к тому же сосед это не всегда плохо») и Шерлок, отрешённый, практически в астрале, думающий о своём (сто восемь ран на трупе — это вообще нормально?) легко на неё попался — попался, едва ли понимая, о чём идёт речь, брякнул невнятное «мм… да», чтобы что-то бормочущий Майк от него отвязался. — Да? Твоё мычание означает да? Неужели?! О Шерлок, ты настоящее чудо! Спасибо, спасибо тебе! Майк пританцовывал рядом, тряс его за плечи, а Шерлок растерянно смотрел на его доброе круглое лицо, отражающее непонятную радость, сияющее как щедро смазанный блин, и пытался понять, за что благодарит его Майк, и что такое священно-непостижимое он только что совершил. Поняв, Шерлок ужаснулся, но не отказываться же, не расстраивать хорошего человека… Потом он чуть не сломал себе голову, думая, почему, для чего и как, чёрт возьми, он решился на это: жить бок о бок с бывшим военным, солдатом, вернувшимся с поля боя, нестабильным, страдающим от одиночества и психосоматики, подверженным затяжной тоске и ночным кошмарам. Ответ не приходил, и в конце концов Шерлок махнул на это рукой, списав всё на осень, дожди, звук которых по ночам был как-то особенно монотонен, и действительно слишком большую (для него одного) квартиру; и слишком тихую в эти осенние дни. Временами, однако, он упражнялся в дедукции — не ради ответа, который уже не искал, предоставив Вселенной право держать какие-то двери закрытыми, — а потому что начал испытывать к Джону Уотсону интерес. Жгучий. Что он за человек? Конечно, многое Шерлоку стало ясно едва ли не с первых минут: военное прошлое, семейные неурядицы, ПТСР, нелюдимость и отстранённость, страх прикосновений и тактильный голод при этом; самоотверженность и необъяснимая преданность; но что он за человек? Вряд ли сложенные аккуратной стопкой трусы и почти полное отсутствие запахов (за исключением едва уловимого запаха его минимизированного до состояния убогости гардероба: стиральный порошок и дезодорант) и личных мелочей способны составить образ Джона Уотсона, тем не менее Шерлок частенько наведывался в его комнату, сидел за его столом, прикрыв глаза и прислушиваясь к ощущениям, смотрел на его кровать, гадая, какие кошмары заставляют Джона метаться на ней, сбивая на пол подушки. Джон замечал следы его посещений, да Шерлок и не скрывался, заранее зная, что ни за что не станет оправдываться, если вдруг возникнет неловкая ситуация и последуют вопросы в лоб. Но Джон вопросов не задавал и подловить его не пытался, он молча сносил его бесцеремонность и только однажды сказал: — Прекрати это, ладно? Шерлок пожал плечами и прекратил; но не сразу — позже, когда они с Джоном стали друзьями. Вернее, когда он понял, что Джон его друг, единственный, настоящий, без которого он уже не видел своей жизни и этой квартиры. И себя. Что думал по этому поводу Джон, Шерлок не знал. Но Джон был рядом, это много для Шерлока значило, и даже если Джон не считал его своим другом, Шерлок в любой момент мог доказать обратное. *** И доказал. Пусть даже только себе самому. Рискуя смертельно — ради Джона. Прежде всего — ради Джона. Расставшись с Джоном надолго, он не перестал думать о нём. Небывалый случай для Шерлока, с лёгкостью вычёркивающего всё, что мешало сконцентрироваться на главном. Но оказалось, что Джон и есть самое главное. Почему? Очередная загадка, оказавшаяся Шерлоку не по зубам. Он не был мизантропом в общепринятом смысле, он имел привязанности, любил родителей и брата, уважал Грегори Лестрейда (и прекрасно знал его имя!), однако люди как таковые никогда не ставились им во главу угла, и даже если он попадал в опасные передряги ради того, чтобы некая госпожа N получила назад свои побрякушки, это не означало, что госпожа N была хоть немного важна. Важна была только работа и тот чистый кайф, который она приносила. Джон разрушил устоявшиеся догмы практически на пустом месте, но Шерлок не хотел разбираться в сути таких сложных и ненужных вещей, он просто был готов скучать по Джону с силой душевной агонии и надеяться, что Джон простит его, когда придёт время. И такое время пришло, на какой-то миг сделав Шерлока сумасшедшим от счастья и облегчения. Он вернулся домой, вернулся к Джону, Джон смотрел на него ошеломлённо, с болью, страданием и неверием, а потом обнял его, заглянул в глаза, сжимая ладонями его шею почти страстно. Жизнь покатилась своим чередом — уже другая, но не самая худшая. *** Однажды случается странное — они целуются. Вернее, Джон целует его. Шерлок в панике: какого чёрта, да что с ним такое?! … Джон сделал предложение Мэри Морстен, и для Шерлока это всё ещё лёгкий шок, хотя в целом он принял ситуацию философски. Вряд ли он мог рассчитывать, что Джон навсегда останется его спутником. Это несерьёзно и нелогично. После того, через что они оба прошли — Шерлок умерев, а Джон пытаясь как-то осмыслить этот душераздирающий факт и подыскав для себя лазейку, нору, тёплую, защищённую, куда обжигающие лучи его памяти пробивались чуть-чуть слабее и где под ласковыми женскими руками он мог зализать свои раны и пережить своё горе, — свадьба, как и любой хэппи энд, была абсолютно уместна. Шерлок знал, что Джон горевал по нему отчаянно, и был благодарен ему за это. И за то, что Джон так быстро его простил. И не оттолкнул. И принял в круг своей новой счастливой жизни. И пригласил на торжество. И не просто так, а в качестве лучшего друга — по-прежнему лучшего друга. И в этом точно не было никакой загадки, потому что они в самом деле друзья. Шерлока лихорадило от всего сразу. От размаха праздника и обилия людей. От речи шафера размером с добрую проповедь, в которой столько безумных нелепостей, но ни одну не вычеркнешь, как и любую страницу жизни. От смокинга, в котором он наверняка будет чувствовать себя идиотом. От предстоящих перемен, к которым, говоря откровенно, он не был готов… …И вот теперь Джон целует его, жадно, захватнически, словно рот Шерлока — добыча. Он заметно возбуждён, он дрожит и целует, раздвигая губы Шерлока языком. Тело наливается странной тяжестью, почти каменеет, Шерлок не может пошевелиться, как будто кто-то милосердный впрыснул ему анестезию, заморозку или ещё чёрт знает что, чтобы он пережил этот неожиданный опыт по возможности безболезненно. Ситуация крайне неловкая. Два дня до свадьбы с Мэри-почти-Уотсон, вчера они ужинали втроём в их новом доме, Мэри испекла потрясающе вкусный пирог, и Шерлок так объелся, что даже икал, и они смеялись, и Мэри клялась, что в следующий раз будет умнее и испечёт лилипутский пирог. Джон просит прощения. Он стонет, закрывая лицо ладонями Шерлок прости не понимаю что на меня нашло боже я скотина я всё испортил прости прости, но стон прорывается сквозь его пальцы и несётся к Шерлоку опрокидывающей волной. Джон?.. * Никакой загадки, думает Шерлок — уже потом, позже, когда Джон уходит домой, несчастный и виноватый; когда свадебное торжество остаётся далеко позади и образ довольной беременной Мэри тускнеет и больше не маячит назойливо перед его мысленным взором — как и натянутая улыбка Джона. Шерлок честно раскрывает перед собой все карты. Да, он видел это напряжение ещё задолго до собственной «смерти»; да, он замечал эти взгляды украдкой и эту тягу: встать на шаг ближе, чем надо; дотронуться до локтя или предплечья, даже если не обязательно привлекать к себе внимание, потому что Шерлок и без того всегда внимателен к Джону; вдруг позвонить, когда за окном уже поздний вечер, почти ночь, и постель в их спальне наверняка разобрана, и Мэри ждёт, в какой-нибудь короткой прозрачной сорочке, тёплая и доступная… Он видел это и чувствовал — своим телом, обычно далёким от интимных волнений. Ночная эрекция, примитивные позывы, на которые всё чаще хотелось ответить, — раздражающая вещь, унизительная. Оказывается, всё это время его осаждали, буквально атаковали флюиды желания, исходившие от Джона. Он усмехается: загадка на один никотиновый пластырь, не то, что способно лишить дара речи. Джон не первый мужчина, которого потянуло к нему, к его экзотической красоте. Опыт давний, похороненный в прошлом, все подробности стёрты и размыты образы, но Шерлок хорошо помнит, что тот человек сходил по нему с ума. Джон не сходил с ума, Шерлок бы это заметил, — просто нечаянно ступил на опасную территорию, сражённый его сексуальностью и сокрушающей притягательной силой, вот и всё. Возможно, такое с Джоном случалось и раньше, например, на войне, когда в его окружении не было шелковистой кожи и ароматных волос — только кровь и смерть, и грубые ласки таких же, как он, тоскующих по любви. Но мало ли что случалось с нами когда-то. Правда в том, что Джон женится буквально на днях, именно этого он и хотел для себя (простое счастье, голубоглазая женщина в целомудренном платье, трогательно и незыблемо как земля под его ногами), но зачем-то полез целоваться к Шерлоку — накануне свадьбы, ужасно смешно. Поставил в их отношениях точку, не дожидаясь мягкого недовольства супруги. Шерлок знает, что это точка. Знает, что они подошли к финалу. Мэри, конечно, мила, смешлива, доброжелательна и вообще свой парень, но она не выпустит Джона из рук. Не для того она выходила замуж, чтобы Джон пропадал неизвестно где и дарил Шерлоку тайные поцелуи. Она вовлечёт его в семейную жизнь спокойно, неторопливо, без лишних слов и ненужных телодвижений, и незаметно для себя Джон примет всё, что Мэри ему предложит, и даже если временами его будут одолевать тоска и смутная тяга, он справится. Разумеется, справится. Надо было сделать ему прощальный подарок в виде совместной мастурбации, усмехается Шерлок. (Он чувствует подступающий жар и краснеет, и его усмешка становится злой.) Почему нет? Это могло быть довольно приятно и стать логическим завершением их былой привязанности и тёмных желаний Джона. Последнее, что им бы запомнилось — это неловкость, твёрдость и липкая неопрятность. Потом, на пышной свадебной церемонии, они бы кидали друг на друга смущённые взгляды, общая тайна сжигала бы их и сожгла наконец. Шерлок зевает: скучно. Нормальный будничный хаос. Люди женятся, целуют не тех, на ком женятся, лгут и прячут глаза, оплодотворяют своих партнеров ради того, чтобы весь этот бардак продолжался, но уже не с ними… К чёрту такие загадки! *** Через месяц и пять с половиной дней после свадебного путешествия Джон снова появляется в их квартире. Он такой как всегда и даже джинсы на нём всё те же. Он ходит по комнате, трогает вещи, садится в кресло, встаёт, выходит на кухню, возвращается, снова садится в кресло, молчит, улыбается. Его глаза странно блестят, он выглядит умудрённым, как будто всё ему вдруг стало понятно и можно просто молчать и улыбаться слегка глуповато. Шерлок раздражён обилием ненужных деталей. Что за поход по святым местам? Ещё больше его раздражает собственное учащённое сердцебиение и невозможность произнести хоть слово. Чёрт возьми, ведь это Джон, всего-навсего Джон, они болтали в этой гостиной часами и даже целовались однажды. (Шерлок с недовольством вспомнил, как он удрал в свою комнату, оставив Джона прижимать ладони к лицу, стонать и метаться, и сидел там, насторожённо прислушиваясь к каждому звуку и злясь на себя.) Идиоты! Он набирает воздуха в лёгкие, чтобы сказать что-нибудь отрезвляющее. Не жестокое, нет, без своей обычной заносчивости и тона, от которого у самого иногда леденеет кровь, а — отрезвляющее. В конце концов Джон не должен вести себя как юродивый! — Что Мэри? — Этот вопрос кажется Шерлоку достаточно отрезвляющим. — Счастлива? — Счастлива, — отвечает Джон — просто, без интонаций. — Я старался. — Молодец! — «Старался? О чём это он, чёрт возьми?!» Шерлок чувствует вскипающее бешенство и разочарование и не может не укусить: — Мэри отпустила тебя или ты не поставил её в известность, явившись сюда украдкой? В следующую секунду в его грудь ударяет вселенский молот и пробивает в ней зияющую дыру, потому что Джон встает перед ним, очень близко (почему-то сегодня особенно сильно заметно, что он ниже Шерлока на целую голову — исхудавший маленький Джон), и произносит, глядя в пол: — Шерлок… — Потом он поднимает глаза — синие-синие на загорелом лице. — Я люблю тебя. Я не знаю, что с этим делать, я… не справляюсь, но я люблю тебя. Это ты — не она. Всегда был ты. Шерлок смотрит на него не мигая. В его голове отчаянный звон, это бесит до невозможности, он не готов к такому звону внутри своей всегда ясной, здраво мыслящей головы. Он почти напуган отсутствием хотя бы одной идеи. Стоять и таращиться на Джона как филин, — друзья мои, вы не находите, что это смешно? К тому же он совершенно не может дышать — весь воздух вылетел к чертям через эту проклятую дыру. Он больше никогда не сможет дышать, это факт. Просто — не сможет. А потом его раненую грудь сотрясают рыдания — сухие, беззвучные, рваные, они похожи на конвульсии эпилептика, они мучительны, наконец. Его тело дёргается, пальцы сжимаются и разжимаются, горло дрожит. Оказывается, все это время в нём жило и росло только одно желание — разрыдаться. Потому что без Джона закончилось всё. Он пытается что-то сказать, но грудь сильно ломит, и, кажется, сейчас даже короткое слово могло бы его убить. Из него выкачали все силы. Он отворачивается от Джона, плетётся к дивану, шатаясь и горбясь, но ему не стыдно быть таким неуклюжим, некрасивым, слабым и хрупким — таким поверженным. Джон у него за спиной, по-прежнему близко, Шерлок слышит его дыхание. Джон садится рядом и обнимает его, и целует в висок. Это сладко до боли, хотя и совершенно неправильно — в свете общепринятых жизненных ценностей, разумеется, и счастья Мэри Уотсон, и её белого платья, и медового месяца Джона, длившегося столетия… Но абсолютно правильно для самого Шерлока, для его личной системы ценностей, в которой единственным сокровищем оказался Джон. — Я тоже… тоже не знаю, — шепчет он, сжимаясь в его руках, потому что он в отчаянии, потому что в самом деле не знает, потому что Мэри Уотсон хочет оставаться счастливой и дальше, любить мужа, рожать от него детей, сажать цветы в вазонах возле крыльца, и как отнять у неё всё это? Если бы он мог заплакать. Хотя бы заплакать. В руках Джона, спрятав лицо у него на груди, излить своё одиночество и — свою любовь. Конечно, любовь. «О господи, о господи… — стонет он в светло-серый свитер Джона, и его губам тепло и мягко; но его сердце болит». — Ну что ты, Шерлок, — тихо уговаривает Джон, — ну что ты.  Всё будет хорошо. — Ты думаешь? — Шерлок поднимает голову и смотрит с надеждой. Ох, пожалуйста, Джон, скажи это ещё раз. Ему необходимо поверить, что всё будет хорошо, что такое возможно даже для них, даже после всего, что случилось. Ведь такое бывает, правда? Плохо, очень плохо, ужасно плохо, а потом — раз, и всё хорошо. — Да, — говорит Джон. А потом он произносит: — Невыносимо. — И его объятие становится стальным, неразрывным. *** Мы как будто в глухой коробке — темно, тесно, безвыходно. И я мечтаю состариться рядом с ним, полысеть, располнеть или, наоборот, превратиться в сухого, жилистого старика, стать туговатым на ухо и ворчливым, жаловаться на погоду, брюзжать, изводить его придирками и старческой болтовнёй. И принадлежать только ему. Так мало и так несбыточно. Но сейчас я сижу рядом с ним, и это уже облегчение; это единственно возможная в мире вещь и по-другому я уже не могу представить — не могу представить цветы в вазонах и утреннюю сонную улыбку Мэри в нескольких дюймах от его лица. И он тоже не может, я вижу это в его любящем взгляде, обращённом ко мне. Мы любим друг друга давно, и если бы я потрудился потратить хотя бы минуту, чтобы это понять… Только это не даёт нам право на что-то надеяться, и я не знаю, что с этим делать. Я не знаю. Не знаю. В мире, полном тесных, тёмных коробок и смертельно неразрешимых загадок сложно найти ответ. Даже мне.