Часть 1
11 ноября 2020 г., 20:14
Моя беда, мой свет в окошке, Моя непрошенная боль. ©
Молчать. Сталкиваться лишь взглядом. Уже ни на что не надеяться. И лишь в отчаянном полубреду беззвучно молить об одном. Найди меня снова. Мир рушится карточным домиком; обломки недавнего счастья давят могильной плитой. Хирургическое вмешательство в собственную душу оборачивается осложнениями; воспалительные процессы отвращения к самому себе совсем скоро станут необратимыми. Илью дома больше не ждет заботливо приготовленный ужин, легкий запах цветочных духов на подушке осадком, сияющий взгляд и ощущение дома. Теперь его дом — запущенная квартирка с подтекающим краном, истрепанными обоями и хроническим одиночеством, сквозняком гуляющим по пустым комнатам. Он хотел остаться один — он остался один. За что боролся, на то и напоролся. Сердечные раны заживают мучительно медленно и столь же мучительно больно — никаких анальгетиков. Для него единственное болеутоляющее — ее редкие теплые взгляды, секунды касаний рук, мимолетность усталых улыбок. Все реже, все меньше, все более вымученно. Перегоревшие лампочки. Глаза потухшие — зеркальное отражение пепелища под ребрами. Боль — единственное, что у вас теперь общего, вот только вы по разные стороны. Он неотвратимо идет ко дну, искренне полагая, что ей выплыть получится лишь без него. Не подозревая, что сам этим топит — ее, себя, все, что было. Он без нее не может. Ей без него не выжить. Вместе мучительно. Порознь еще больнее. Круг замыкается.---
Круг замыкается. Маховик времени раскручивается неотвратимо, отбрасывая на год назад — Женя снова под дулом пистолета, ему снова за нее отчаянно-страшно. Он снова может ее потерять. И гораздо страшнее, чем есть сейчас. Мысли путаются морскими узлами; страх вымывает обвинения, сомнения, самовину. Илья Анатольевич Соколов, прекрасный врач и скептик до мозга костей, готов сейчас поверить в какое угодно чудо, лишь бы все обошлось. Лишь бы увидеть ее, выходящую из операционной живой и здоровой, лишь бы… Дверь открывается.---
— Я за тебя испугался. Столько всего передумал за это время… Переплетает пальцы почти до боли; руки у Женьки холодные и заметно дрожат. А ему плевать сейчас на суету в коридорах, на стоящего здесь же Грачева, на все плевать — Женя здесь, без единой царапины, и разве это не тот самый последний шанс? Время реанимации. — Потом, Илюш, — выдыхает обессиленно; а ему кажется, будто явственно видит, как гнется сталь в ее позвонках: его железная Женя совсем на пределе. — Потом может не быть никогда. Он упускает момент, когда за Грачевым хлопает дверь; он не хочет сейчас ничего замечать и ничего знать, он хочет только держать ее за руку, понимая: жива. Призраки тают; ускоряется сердце, высвобождая всю пережитую боль. — Потом, — вновь разносится по барабанным перепонкам гудящим эхом. Она размыкает руки. Сейчас. Подняться. Два шага к двери. Хлопок. И вновь пустота. Но нет. Он не готов ее отпустить — ни сейчас, ни вообще. Игра в догонялки порядком подзатянулась. Заслоняет собой дверной проем, вынуждая ее отступить. Недоуменно-измученный взгляд проходит по касательной. Стук. Ключ в замке на два оборота. — Хочешь молчать — молчи. Но я больше никуда тебя не отпущу. Голос глухой и надломленный, лихорадочный взгляд вжигается в лицо болезненной жадностью. А она сдается без боя — едва его руки касаются плеч, тянут пугающе-близко, закрывают объятиями словно щитом. «Вы же такая сильная женщина», — вспыхивает вдруг где-то на подкорке его фраза годичной давности. Да ни черта она не сильная. Недавняя броня гнется картоном; сильнее всего желание — уткнуться в его плечо и реветь. Сладостно, долго, до жжения в глазах, оплакивая все эти дни и ночи без, когда не позволяла себе слез даже в подушку. Она же сильная, черт возьми. — Тише, Женечка, тише, — висок обжигает выдохом. И нежность — забытая, больная, изломанная, — вспарывает нарывы и воспаления, а внутри становится так обжигающе-горько, что критически нечем дышать. Когда он последний раз так ее называл? Когда он последний раз смотрел на нее так, словно в ней одной — весь его мир? — Тише, пожалуйста… И волны времени вновь откатываются назад — она снова потерянная рыдает над руинами того, что казалось незыблемым; его руки вновь на ее щеках стирают дорожки слез вперемешку с тушью. Найди меня снова.---
И кажется, что ничего, совсем ничего не было — всего лишь ваш общий кошмар, который рассеется серой дымкой с приходом утра. Ничего не было — все есть сейчас. Есть траектории его поцелуев по линии шеи и плеч; есть горячечная нежность ладоней; есть сбитое дыхание — одно на двоих; и раскаленный шелк ее кожи, и мягкие завитки из распавшейся безнадежно прически, и сдавленные выдохи в разряженную душную пустоту, и вселенные, рвущиеся под ребрами оглушительной сладкой болью. Ничего не было. Женя напоминает об этом глухим молчанием, когда после выскальзывает из его рук, собирая смятую комом одежду. Он ловит ее в самый последний момент, смыкая руки под грудью, касаясь губами беззащитных ямочек между позвонками. И ее недавний вопрос возвращает ей беспомощной горечью: — Ну ты ведь меня еще любишь? Хотя бы чуть-чуть? Каменеет в его руках. Еще немного — трещины в броне срастутся намертво. — А тебе это все еще нужно? — Все еще. Сегодня. Завтра. И целую вечность. Сейчас. Потом. И до последнего вздоха. Найди меня снова. Чтобы больше уже не терять.
