Глава 9
24 марта 2024 г., 03:28
POV Майкл
Вновь и вновь перелистывая жалкие воспоминания, все допытываюсь у самого себя, не оттуда ли, не из блеска ли той далекой поздней весны пошла трещина через всю мою жизнь?
Вслед за громогласным сотрясанием общественности и моей личной жизни в частности проходила череда до одури похожих друг на друга дней. Взаимопонимание с Алексом медленно, и, тем не менее, верно налаживалось. Хрупкий мир созидался с трудом, но мое бренное сердце по-прежнему обреченно пылало любовью.
А любовь никогда не бывает без грусти.
Однако это лучше, чем грусть без любви.
Меж тем я питал простодушные надежды больше никогда не увидеться с Мадонной. По воле жестокой судьбы скромные чаяния оказались беспощадно разрушены антрепренером Сэнди, велеречиво помахивающим перед моим носом благородным письмецом представителей «певички-истерички», как упрямым возражением, которое швыряла холодная действительность.
– Совместный проект, Майкл, – кратко изложил содержание почтительного послания несколько удивленный менеджер. – Неужели ты забыл? Вы же должны были обсудить концепцию сингла, который ты собираешься записать, – он мягко освежил в памяти истинное назначение моего вымученного общения с Мадонной.
– Мы с ней ничего так и не обсудили… – виновато буркнул я, и, едва поразмыслив о дальнейших печальных перспективах, точно ужаленный немедленно вскочил с кресла: – Только не говори, что мне снова придется с ней разговаривать! Нет! С кем угодно, только не с этой извращенкой!
– Боже! Сколько же боли причинила тебе эта ужасная женщина! – театрально воскликнул Сэнди и для пущей убедительности манерно всплеснул руками. – Ладно. Вижу, как тебя передергивает от нашей «певички-истерички». Поэтому встретимся с ней на нейтральной территории. Прихватим с собой Боба и Яна, попросим, чтобы и она привела своих людей, – в задумчивости почесывая гладко выбритый, холеный подбородок, деловито предложил он.
– Знаешь, Сэнди, если бы я мог, то расцеловал твои мозги за гениальные идеи. Спасибо тебе, друг, – скаламбурил я, и патетически поклонившись, смиренно сложил перед ним ладони в безграничной благодарности.
– М-да уж. Ну и кто из вас двоих на самом деле извращенец? – насмешливо вздернув бровями, изрек Сэнди риторически.
– Мне пора ехать в студию на саунд-сессию, – вмиг засобирался я, ловко избежав изобличительной темы. – И кстати, раз уж ты ратуешь за наше сотрудничество, организуй встречу так, чтобы все прошло тайно, и поблизости не оказалась толпа фотографов. Если там будет хоть одна камера, я сразу уйду. Хватит с меня: я не потерплю еще один ушат скабрезных сплетен, – нарочито поправляя оправу темных очков, тотчас обратился я в требовательную фурию и на задворках сознания обдумывал масштабы новой катастрофы.
– Без проблем. Я все устрою, как скажешь, – слегка нахмурив лоб, убедительно заверил менеджер. – И все же, – покосился он лукаво, – чем она тебя так шокировала?...
Алекс не должен узнать, что я вновь встречаюсь с мисс Чикконе – в противном случае повторных витков злотворных скандалов не избежать. Обстановка намечалась нервная и крайне взрывоопасная.
Несколько дней спустя в безлюдном зале за уютным столиком итальянского ресторана «Spago» расположилась удалая компания: я, мой небезызвестный импресарио Сэнди Гэллин, многолетний публицист Боб Джонс и его помощник Ян Хоук; напротив нас – Мадонна, ее молчаливый агент, которого она невежливо забыла представить и странноватый надушенный паренек из танцевальной труппы по имени Хозе. С приклеенными вежливыми улыбками на лицах мы нескладно беседовали о «долгожданной» совместной работе над композицией и видеоклипом «In the closet». Тусклый разговор протекал как бы сам по себе – никаких четких конструкций, никакой объединяющей логики или искренних чувств.
Облаченная в потрепанную кожаную куртку-косуху «певичка-истеричка» развязно разваливалась на стуле и большую часть деловой встречи занималась бесцельным выкуриванием пачки сигарет, ужасно травя едким дымом присутствующих.
– Так, знаете что! – наконец, вмешалась в обсуждение разбитная мисс Чикконе, грубо прервав на полуслове своего агента. – Слушайте меня внимательно! Если мы это сделаем, то нужно записать неглупую любовную песенку. Мы должны сотворить нечто замечательное, иначе я не соглашусь, – говорила она с набитым ртом, одномоментно пережевывая листья салата и выдыхая из разгоряченных ноздрей табачный дым, облако которого я прогонял от себя рукой.
Вероятно, я глядел на нее с сильнейшим отвращением, потому как проницательный Боб слегка толкнул меня в бок, дабы усмирить мой неумолимо нарастающий антагонизм. Уплывая мыслями в неизвестность, отвлеченно орудую на тарелке ножом и вилкой, разрезая сочную лазанью с овощами на маленькие кусочки.
А Мадонна тем временем принялась воодушевленно излагать собственное «гениальное» представление о сюжете видеоклипа:
– В ролике я должна быть одета непременно мужчиной, а ты, Майкл, – женщиной, – изуверски приговорила она, покривив насмехающийся рот откровенным презрением. – Круто, правда?
Охватившее смятение выбило из рук вилку, громко и неприятно звякнувшую об пол. Почтительный официант мгновенно поднял ее и заменил на чистый прибор; а мои растерянные ребята оторопело глядели на невозмутимую «певичку-истеричку».
Я опускаю глаза, меланхолично смотрю на свои колени, на бежевую матерчатую салфетку, по канту которой вышито слово «Spago». На мгновение кажется, что сейчас расплачусь; у меня дергается подбородок, и трудно глотать. Наконец, набираюсь мужества ответить, но мой голос теряет всякую властность и заглушается в лепетании танцовщика Хозе:
– Да ладно тебе, Майкл, все будет классно сделано! – придвигаясь, паренек фамильярно возложил ухоженную ручонку на мое плечо. Тошнотворный запах «Drakkar Noir», коим он надушился, плыл мне под нос, мешаясь с запахом кориандра и сигарет.
«Кто-нибудь скажет, почему этот напомаженный педик сел рядом со мной?!» – хотел было я раскричаться.
Бобби с озадаченным видом намеревался что-то сказать, но я оборвал его вежливый порыв, и с приторной улыбкой ответил нахальной мисс Чикконе лаконичное:
– Я обязательно подумаю над твоей идеей.
«In the closet» – выстраданная, крайне личная, интимная композиция, написанная мной об изведанных сокровенных любовных переживаниях.
Никто не должен разгадать эту тайну. Даже ОН…
Право, у Мадонны имелся непревзойденный талант превращать плачевную ситуацию в безнадежную. Я не мог, не имел права позволить ей втаптывать в грязь мое искусство; легкомысленно глумиться над ним и бездарно опошлить. Она страстно желала публично высмеять меня, превратить в пропащего паяца на потеху толпы, – не выйдет. Ведь поставить жирную точку никогда не поздно, правда? Как только она и ее жалкая свита покинули ресторан, я немедленно поделился с парнями накатившими гневными мыслями. – Ее концепция абсурдна, – убежденно поддержал меня Боб. – Что потом напишут о тебе критики?! – Теперь я понимаю тебя, Эм Джей, – задумчиво протянул Сэнди, вертя в руках полупустой бокал с вином. – Она и, правда, сумасшедшая. Переодеться в женщину! Это же какое-то дешевое травести-шоу получается! – сардонически рассмеялся он, краснея. Меня душила бессильная ярость. – Да, очень смешно. Какая-то бездарная девка, которая несколько лет назад копалась в мусорках Нью-Йорка, теперь нагло позволяет себе оскорблять меня и мое творчество! А вам тут смешно! – возмущенно ударил я по столешнице, неистово беснуясь. – Она же ненавидит меня! Ненавидит и завидует! Неужели вы этого не понимаете?! – Майкл, не психуй, – Бобби примирительным тоном тщетно успокаивал меня. – Что-о? Мадонна рылась по помойкам?! Откуда ты знаешь? – в унисон посыпал досужими вопросами оживившийся Ян. – Мне нужно поехать в студию. В общем, напиши им, что я категорически не согласен, – спешно вставая из-за стола, обратился я к понурому Сэнди. – И да, не забудь добавить в конце примечание, что Мадонна – злобная ведьма, и пусть впредь никогда не приближается ко мне. Я и так достаточно был добр к ней и не позволю вытирать об себя ноги, – сердито накинув на плечи куртку, выразительным жестом поднял руку в знак прощания и, очертя голову, выскочил из помещения. Усевшись в водительское кресло за руль автомобиля, я все еще переживал острую горечь бурлящей обиды. Удрученно вздохнув, опустил трепетавшую руку в карман брюк и нащупал внутри золотой медальон на цепочке. Уголки губ мгновенно дрогнули в улыбке при виде нашей симпатичной фотографии, обрамленной в золотое сердечко.Кто бы знал, какая дьявольская буря разворачивалась в моей загнанной душе.
С тех пор «певичку-истеричку» Мадонну я не встречал. Напоследок в качестве маленькой пакости за подпорченные нервы отправил ей бутылочку «Perrier Jouet» неурожайного года. Невинный подарок рассердил ее самолюбие настолько, что она без устали болтала всякие гадости обо мне в прессе. Меня же сей факт нисколько не тревожил. Я лишь заботился о том, чтобы нависшие тучи подозрений скорее рассеялись и Алекс ничего не узнал о том злополучном деловом обеде.⊹──⊱✠⊰──⊹
Цветущая весна 1991 года выдалась для нас с Алексом болезненно тягостной. Она напоминала сумасшедшие карусели, лихо выписывающие крутые повороты – от чистой благодати к тихому ужасу. На счастье, нас не одолели роковые бури, которые, со временем неизбежно испытывают на прочность даже самые крепкие отношения. К разгару июня нестерпимо ощущалась диковинная потребность в отдыхе и смене обстановки; утомленное сознание молило вырваться из трясины «рабочего болота», ведь больше всего радости и утешения приносят путешествия. Все неизведанное доселе воспринимается почему-то очень важным, и под наплывом впечатлений мы отключаемся от грустных мыслей. Потому, узнав в праздном телефонном разговоре от моего юного друга актера Маколея Калкина о грядущих планах его большой семьи провести сказочные каникулы на Бермудских островах, я беззастенчиво напросился в поездку и робко спросил разрешения прихватить с собой за компанию «одного хорошего приятеля». Благо, великодушные родители Мака ответили любезным согласием, и в качестве признательности я взял на себя все насущные расходы за совместный отпуск. Гамильтон – живописная столица заморской территории Великобритании, – встречала наш авиалайнер щедрым лучистым солнцем и живительным летним бризом. В том морском воздухе была разлита истома, которую тонко чувствуют и тело и душа. Я проникся красотой коралловых островов; во мне зрело множество желаний и предвкушений. Задорная, громогласная толпа детей и взрослых остановилась в известном отеле Гамильтона «Princess». Примечательно, что он был открыт в 1885 году и получил свое помпезное название в честь принцессы Луизы, дочери королевы Виктории, чьи частые визиты на Бермудские острова благоприятствовали развитию туристического отдыха. В аристократичном «Princess» нередко гостил писатель Марк Твен, а знаменитый Ян Флеминг, автор романов о супершпионе Джеймсе Бонде, черпал вдохновение, расположившись в изысканном баре отеля. Я предусмотрительно забронировал для себя роскошный пентхаус на седьмом этаже; Алексу для отвода любопытствующих глаз – люкс неподалеку в конце холла; для семьи Мака – идентичный моему просторный пентхаус этажом ниже. Райский отпуск, полный эскапистских приключений, проходил незабываемо. Непоседливой ватагой мы неразлучно бродили по сувенирным магазинчикам и ресторанам, где с гастрономическим удовольствием знакомились с традиционной бермудской кухней. Днем резвились на идиллическом пляже с необычайным песком нежно-розового оттенка и бирюзовой чистейшей океанической водой; беззаботно катались на катере по морским просторам живописной гавани и увлеченно занимались дайвингом. Вечерами отправлялись на променад по окрестностям острова и к ужину возвращались в отель, где иногда виртуозные артисты варьете давали красочные представления. Меня захлестывали экзальтированные приливы счастья от того, что мысли приятно бежали в голове, наполняя смыслом все происходящее. Я наслаждался сладостным томлением в привычной стихии двойственности бытия. Беспрестанно чувствовал себя азартным игроком, бросившим кости и рассчитывающим на две шестерки. В солнечном свете дня мы с Алексом терялись в шумливой толпе ребятни, благопристойно держась поодаль друг от друга. Он был бесхитростно поглощен путевыми наблюдениями, а я выпускал мальчишеский пыл в озорных играх с детворой. В сумрачной неге ночи за глухими дверьми гостиничного номера, утопая в накрахмаленных простынях, мы предавались упоительному безумию греховной любви – нашими порочными душами овладевало бесстыдство всепоглощающего плотского наслаждения. Казалось, будто у нас медовый месяц. Однажды по завершении позднего ужина, когда все сонливо разбрелись по комнатам, мы с Алексом крадучись сбежали на безлюдный пляж. Поздней ночью море причудливо играло лунным светом, бросая размеренные волны на коралловый берег. Я судорожно вбирал в легкие прохладный живительный воздух свободы и превосходства над роком. Там, на мягком розовом песке, мы наскоро обменялись жадными ласками и беспечно поддались распутному искушению неукротимой страсти. В развалинах истерзанной памяти навеки останется мелькавшее в зеленовато-желтом свете луны мужественное лицо Алекса, торжествующее влюбленной, блаженной улыбкой. Кто бы знал, что наше тихое счастье – лишь жалкая передышка, яркая вспышка в море проблем. В последний день пребывания на островах суровый разум готовил сентиментальное сердце к расставанию с волшебным Гамильтоном – все виделось окрашенным в полутона грусти. Но все же я упивался теми чудесными днями, проведенными на Бермудах. Вернувшись домой, ощущал себя самым счастливым человеком на свете. Очарование элегическим летним путешествием долго пленило ублаготворенную душу.⊹──⊱✠⊰──⊹
Немногим позже мы с Алексом посетили роскошный званый прием в честь дня рождения моего отца. Для пущего прикрытия нашей сомнительной пары в блистательной роли отвлекающего громоотвода выступала верная подруга Карен. На пышном торжестве в излюбленном Джозефом ресторане итальянской кухни собрались все члены нашей многочисленной семьи, близкие друзья и коллеги. Тем радостным августовским вечером свежий и румяный патриарх семейства Джексон точно был соткан из солнечных лучей и добросердечности. Он весь сиял благородным лоском новеньких золотых украшений и элегантного костюма в полоску с иголочки. Благоухающий Джо искрил теплым радушием, бодро переходил с места на место, кокетливо приподнимая хрустальный бокал игристого Шардоне, и обменивался приветливыми шутками с десятком знакомых лиц. В этом славном, обходительном джентльмене с милосердной улыбкой на устах, демонстрирующем изысканные, благовоспитанные манеры аристократа, невозможно угадать деспотичного садиста, беспощадно избивавшего когда-то собственных детей. Глядя на мягкие, галантные жесты его рук, на пальцах коих блестело несколько щегольских колец, нельзя и помыслить, что те же пригожие руки отвешивали чудовищной силы удары по тщедушному тельцу плачущего от невыносимой боли ребенка. Пожалуй, единственное, что горько омрачало великолепный праздник жизни солидного джентльмена – громкий выпуск полной скабрезных откровений книжки-интрижки под увлекательным заглавием «Жизнь в семье Джексонов» авторства его некогда любимой старшей дочурки Ла Тойи. Она оказалась так чрезмерно занята рекламой своего ангажированного литературного детища, что не удосужилась поздравить родного отца с шестидесяти двухлетием. За последние несколько лет моя старшая сестра Ла Тойя запальчиво оборвала с семьей крепкие связующие нити. Отныне она пренебрежительно считала недостойным общаться с кем-либо, кто носил известную фамилию Джексон, и сделалась непримиримо враждебной по отношению к родителям, братьям и сестрам. Столь филигранную работу по радикальной трансформации жизненных взглядов провел Джек Гордон, ее «заботливый» менеджер и по стечению ухищренных обстоятельств новоиспеченный супруг с криминальным прошлым. Никто не в силах вразумительно растолковать, в какой же фатальный момент «дружная» семья опрометчиво упустила любимицу Тойю, – как мы называли ее с выражением трогательной ласковости, – и почему равнодушно позволили хрупкому цветку попасть в цепкие лапы опасного хищника. Тойя… …Моя милая, нежная Тойя. Если бы только знала, как трепетно я люблю тебя, как горестно страдает мое братское сердце от вонзенной тобой неодолимой грусти, словно острой холодной занозы… Вскоре, отойдя от импрессии мишурного блеска пиршества, мамой завладело неизбежное любопытство: опасливо, но она прочла нашумевшие мемуары Ла Тойи. «Это все неправда! Неправда! Моя дочь не могла сама такое написать!» – безутешно повторяла она, скорбно плача. Растерянный Джозеф же впал в бурю лютой, ослепляющей ярости, – он никогда не мог признавать содеянных непоправимых ошибок. Что ж, судя по просмотренным фрагментам книги, в сущности Тойя описала суровую подлинную действительность нашего провинциального детства. Конечно, для нарочитой драматичности повествования она не преминула приукрасить некоторые отрывочные эпизоды оттенками сюрреализма. Однако будет несправедливо окрестить ее бесчестной лгуньей – в конце концов, полуправда не есть ложь. И тем не менее поступок Ла Тойи можно оправдать с противным скрежетом в душе. Вслед за скандальной обложкой журнала «Playboy», изгадившую ее реноме, своей «исповедальной» книгой она цинично и хладнокровно нанесла по родителям очередной сокрушительный удар истовой мести. Моим грустным взглядом колеблелось тоскливое молчание… Наблюдая за их сердечной болью разочарования и утраты, по кусочкам меня адски разгрызала праведная совесть: «Эх ты, пропащая, гнусная душонка!». Больше другого на свете, мне не хотелось, чтобы они случайно нашли давно потерянные ключи от тайной шкатулки с моими грязными, блудными секретами…⊹──⊱✠⊰──⊹
Осень – меланхоличная пора, опутывающая особым внутренним сердечным состоянием, когда хочется спонтанной романтики, нежных чувств, горячего шоколада и блаженства в ярких воспоминаниях о прошедшем лете… Впрочем… Сентябрь и начало октября пронеслись под знаком непрестанных, усердных хлопот: дорабатывались финальные штрихи долгожданной почитателями грядущей пластинки и готовился к производству многообещающе-амбициозный видеоклип на первый сингл «Black or white». Длительные масштабные съемки оказались незабываемо наполнены воодушевленным весельем, дурашливым смехом и невинными розыгрышами. Экранизировать музыкальный мини-фильм был комплементарно приглашен незаурядный Джон Лэндис, режиссер постмодернизма исключительного таланта и художественного вкуса, раннее снявший легендарно-фееричный «Thriller». Его экстраординарные композиционные задумки всегда приятственно импонировали моим творческим воззрениям. К тому же я безмерно обожаю неповторимое чувство юмора Джона – качество, весьма полезное в его непростом деле. Над созданием видеоролика неусыпно трудилась многочисленная творческая команда лучших профессионалов индустрии. Основная выразительная хореография ставилась совместно с блистательным танцмейстером Винсентом Патерсоном. Моя давняя приятельница Джоанель Ромеро радушно организовала красочную сцену с танцами коренных американцев, в которой приняла участие и ее прелестная дочурка Сейдж, облаченная в традиционный костюм. Непосредственно эпизод с бравой группой коренных американцев снимался в пейзажном природном парке Васкес-Рокс в Агуа-Дульсе. А короткая интерлюдия, где я изображен на оживленной автостраде с артисткой шри-ланкийского танца, запечатлена на чарующе ночной Шелдон-стрит в Сан-Вэлли. Согласно увлекательному либретто на экране довелось воплотить выразительные хореографические номера с исполнителями различных самобытных культур: африканскими охотниками-зулусами, тайскими и русскими танцовщиками. Видеоклип оказался признанным воистину революционным благодаря главенствующей роли визуальных эффектов: морфинга, доселе используемого лишь в фильмах «Уиллоу» и «Терминатор». Старательные аниматоры из компании «Pacific Data Images» оживотворили фрагмент, где лица мужчин и женщин с разными цветами кожи плавно переходят из одного в другое. Впоследствии подобные манипуляции со склейкой ребята повторили сотни раз. Впечатляющую изюминку в первой сцене мини-фильма привнесла яркая актерская игра очаровательной Тесс Харпер, любимца сериала «Веселая компания», Джорджа Вендта и небезызвестного юного дарования Маколея Калкина. Они характерно изобразили колоритный быт американской семьи, в коей невольно обнаруживаются пресловутые катаклизмы непримиримого конфликта поколений. Еще во время отпуска на Бермудах я всенепременно обещал Маку главную роль в сценарии будущего клипа. Кто, как не он мог достоверно передать зрителю образ шкодливого проказника, – да-да, тот самый Кевин, мальчишка с лукавыми глазенками, из уморительной рождественской комедии «Один дома». На протяжении интенсивного съемочного процесса я слыл средоточием космического настроения и положительной энергии. Будняя павильонная площадка искрила воодушевленным кипением завораживающей творческой жизни, где отовсюду доносились развеселые шутки и заразительный звонкий смех. Было отрадно наблюдать за радостными лицами с горящими взглядами, – добродушное раздолье трогало и ободряло. Мак ехидно изводил утомленного Джона Лэндиса мелкими проделками; тот вымещал тихий гнев на мне характерным сардоническим юмором; Карен беззлобно потешалась над моими прыщиками, так несвоевременно высыпавшими перед съемками; а надоедливый Буш укоризненно припоминал испорченную рубашку от Ralph Loren, но все же отзывчиво помогал воплотить в реальность мой непростой замысел белой перчатки, вдохновленной медицинской шиной обычно используемой при лечении кистевого тоннельного синдрома. Затянувшиеся трудоемкие недели увенчались своеобразным праздничным чаепитием, обернувшимся бесшабашной битвой с применением внушительного арсенала взбитых сливок, жидкой паутины, кремовых пирогов и водяных шариков. Затею благодарственного «грандиозного пира» для режиссера Лэндиса предложил непоседа Маколей, сверкая своей обычной благодушной и лукавой улыбкой. В то время как ассистенты готовили торжественный стол и дальновидно укрывали стены павильона строительной пленкой, мы с детворой, участвовавшей в эпизодических съемках, репетировали тактические действия боя. Под патетичные аплодисменты сотрудников киногруппы вошел Джон и, опасливо поглядывая на аккуратно расставленные баллончики взбитых сливок, казалось, догадался об уготовленной нами коварной участи, но интеллигентно промолчал. Только сбивчиво спрашивал: «Где Маколей? Где же Мак?». Я усадил смущенного Лэндиса за стол и принялся лицедейски рассыпаться в высокопарной признательной речи, меж тем как Мак заговорщицки окликнул его позади. Предчувствуя надвигающуюся бурю, он благоразумно снял очки и смиренно обернулся. Озорник Мак залепил кремовый бисквит в обреченное лицо Джона, и мигом разразилось буйное разноцветное месиво. Ослепленный бедняга режиссер ничего не разбирал и лишь неуклюже кидался попавшимися под руку кусками в разные стороны, а я безуспешно уворачивался и заливался гомерическим хохотом. Позже я умолял Джона простить меня за сею выходку и иронично сознался в маленькой каверзной мести за его авторитарные придирки и злобно-насмешливые шуточки. Словом, мы повеселились на славу.⊹──⊱✠⊰──⊹
В замечательный период работы над музыкальным фильмом мне позвонила дорогая сердцу подруга Элизабет Тейлор и благоговейно объявила, что выходит замуж за давнего приятеля Ларри. Они познакомились мрачной вехой для обоих несколько лет назад в печально известном Центре Бетти Форд. В ту смутную пору Лиз неутешно оплакивала смерть любимого мужчины всей ее жизни: актера Ричарда Бёртона, с которым одинаково счастливо и мучительно то сходилась, то расходилась. Почти четыре года королева Голливуда топила горечь вечной утраты на роковом донышке бутылки, пока не признала безобразное торжество одолевшего губительного пристрастия и обратилась за помощью в реабилитационный центр. Там-то и свершилась ее судьбоносная встреча с пациентом по имени Ларри Фортенски, дважды разведенным строительным рабочим суровой внешности из Пенсильвании. Вопреки ядовитым порицаниям богемных ханжей о двадцатилетней пропасти возраста и социального статуса, рядом с непритязательным мужчиной Элизабет испытывала позабытое ощущение подлинного счастья. В приятной компании друг друга они извечно забавлялись бесконечными шутками, беззаветно веселились и наслаждались исключительно трезвым эмпиризмом. Бесконечно обожаю Лиз. Ее стойкое мужество вдохновляет, ведь эта хрупкая женщина столько всего перенесла – и вышла из всех гнетущих испытаний немилосердной судьбы победительницей с высоко поднятой головой. Истинная Клеопатра. Я восхищенно радовался добрым переменам жизни любимой подруги и благословил ее неукротимое стремление вновь связать себя священными узами брака, радушно предложив устроить пышное свадебное торжество в моем просторном поместье. Примечательно, что для пылкой Лиз сей брак окажется восьмым по счету. «Любовь у меня одна, только объекты меняются» – иронично повторяет она излюбленную присказку. Трепетные приготовления к церемонии бракосочетания длились несколько волнительных недель: восторженная невеста приводила прекрасный облик в еще больший роскошный вид; жених увлеченно подбирал костюм и обручальные кольца; а мы с Алексом и бойкой командой свадебных организаторов неустанно следили за каждым тонким штрихом канвы столь дивного мероприятия. Люди бесконечно витали вокруг, создавая радостное клокотание бытия. Во мне теплилось ласковое, щемящее воодушевление приближающегося светлого празднества. Однажды пленительным утром я и Алекс умиротворенно наблюдали за волшебной работой декораторов, старательно развешивающих по бельведеру на заднем дворе изумительно оформленные сухоцветы и нежные гардении. Он бережно коснулся моей руки и, расточая слова по свежему дуновению, отчаянно-мечтательно проговорил: – Как бы я хотел, Майки, чтобы когда-нибудь и мы с тобой сыграли красивую свадьбу… Я ошеломленно взглянул на него и попятился. – Что?! Алекс, ты с ума сошел?! И кто же, по-твоему, придет на эту «сказочную свадьбу»? – захлебываясь истерическим смехом, пред мысленным взором одно за другим представали «счастливые» лица моих родителей, – особенно отца и братьев. – Скотина ты мрачная. Даже вдоволь помечтать не даешь, – понуро вздохнул он, пряча агатовые глаза, в которых вмиг заплескалась мучительная печальная безнадежность. Откровенно признаться, в глубине смутной души я решительно не разделял безумные мечтания Алекса – брак безжалостно убивает романтику, превращает все в скучную прозу. А приверженная закоренелому пуританству общественность никогда не примет подобного нечестивого союза, не говоря уже о моей консервативных взглядов семье. Больше к этому инфернальному разговору мы никогда не возвращались. Заветная свадьба свершилась благодатным воскресным днем теплого октября. К той поре планеты и звезды, взвихренные галактики, состоящие целиком из бежевых цветов, подвенечных кружев, шелковых лент, кондитерских розочек и крошечных белых поварских колпаков, беспорядочным калейдоскопом кружились перед глазами. Невзирая на легкую усталость, мной двигал прилив сил и небывалой самонадеянности, ведь Элизабет соблаговолила мне избранной честью выступить посаженным отцом и достойно провести ее к алтарю. По сему знаменательному случаю Буш и Томкинс разодели меня в пух и прах: скроенные по фигуре черные джинсы и жакет в стиле эпохи Ренессанса с перевязью через плечо смотрелись необычайно превосходно. На покрой претенциозного наряда ушли тринадцать метров сутажной тесьмы, нашитой поверх немецкого бархата, и множество страз. Со стороны вычурный образ казался воплощением утонченности и благополучия. Главным козырем торжества, разумеется, являлось пышное платье невесты, любезно подаренное итальянским модельером Валентино Гаравани. Бледно-желтое произведение кутюрного искусства из атласа и шикарного тонкого кружева с двухуровневой юбкой яркой пеной оттеняло сияющую насыщенным загаром моложавую кожу Лиз; выделанный корсет изящно очеркивал изрядно постройневшую фигуру; глубокий вырез элегантно обнажал деликатную линию плеч; а грациозные пластичные руки облачили длинные тюлевые рукава, придававшие стану девичьей хрупкости. В оный светлый день Элизабет не могла быть счастливее… Именитые лица: Лайза Миненелли, Эдди Мерфи, Нэнси Рейган, Дайан фон Фюрстенберг, Брук Шилдс, Куинси Джонс (для меня – простодушно Кью) и еще добрая сотня восхищенных гостей лицезрели поистине королевское шествие невесты. Под гармоничный музыкальный аккомпанемент оркестра вместе со мной и старшим сыном Майклом Уайлдингом-младшим лучезарная Элизабет гордо вышагивала по устланному лепестками проходу к алтарю, где кротко поджидали взволнованный жених, шафер (многолетний парикмахер Лиз, Хосе Эбер) и подружка невесты (давняя приятельница Норма Хейман). – Дамы и господа! Друзья и родные! – раздался уверенный голос улыбающейся Марианны Уильямсон, известной в Голливуде гуру по ментальной самопомощи, согласившейся председательствовать таинство бракосочетания. – Мы собрались сегодня поздравить двух чудесных людей, которые смогли найти счастье в этом холодном мире. И сегодня их сердца соединятся… Так благословенная пара обменялась самозабвенными клятвами в вечной любви и обручальными кольцами. Боже, какой осторожностью, каким целомудрием пропитано это мускатно-сладкое действо. Слившись в скромном первом поцелуе мужа и жены, мягкой рукой Лиз растроганно прикоснулась к брутальной щеке Ларри. Удивительные, редкого фиолетового цвета глаза моей дорогой подруги светились безграничной благодатью, гипнотически окутавшей всех присутствующих рядом. Казалось, она не просто полна жизни. Она и есть источник жизни. Лилейно-любовные моменты навсегда запечатлелись в объективе даровитого фотографа Херба Ритца – в окружении семьи и добрых друзей разрумяненная, прелестная Элизабет и светозарный Ларри, каскадом удлиненной шевелюры и дерзкой серьгой в ухе напоминавший колоритную рок-звезду.Перелистывая многим позже получившиеся фотокарточки, к удивлению я обнаружил себя изображенным с какой-то безнадежной драматической рельефностью: несколько угрюмый силуэт в темном костюме, загадочно глядевший в сторону…
Официальная часть плавно перетекла к уготовленному массивному тенту, где последовал поразивший волшебной помпезностью свадебный прием. Под мелодичный всплеск растекающихся волн легкого джаза гости наслаждались калифорнийским каберне-совиньон и шардоне из соседней винодельни; а на ужин лакомились сырным суфле, лососевым рулетом и шоколадным муссовым тортом на десерт. Новобрачные же звенели бокалами, благопристойно наполненными минеральной водой. – Мой милый Майкл, ты так щедр к нам, что мне хочется плакать, – растроганно молвила Лиз сквозь дрожавшие на ресницах слезы. – Я никогда этого не забуду, дорогой... Охваченные очаровательным трепетом молодожены кружились в первом танце под сладкозвучные мотивы романтической баллады «If You Leave Me Now», – любимой меланхоличной композиции Элизабет. «Если ты уйдешь, то заберешь большую часть меня…» – проникновенно распевались лирические строки, от которых невольно навертывались слезы и в унисон трепетали сердца. Я почувствовал как Алекс, расположившийся рядом, пылко сжимал мою руку под скатертью стола и осторожно бросал мечтательные взгляды. Его губы скользили в элегической полуулыбке, но в обреченном выражении черных глаз полыхало кострище душераздирающих несбыточных грез.Пожалуй, мы оба тягостно испытывали странное ощущение, когда перед взором глумливо разыгрывалась жизнь, которую никогда не суждено прожить. Какое же это жуткое слово – НИКОГДА…
Ближе к полуночи влюбленные новобрачные деликатно пожелали всем доброй ночи и с задорными возгласами: «Ябба-дабба-ду!» окрыленно ускользнули в уютный гостевой домик «Роуз», – принадлежавший исключительно для комфорта моей драгоценной подруги. Несколько притомленные, но чрезвычайно довольные увенчавшимся вечером гости также неторопливо разбрелись на ночлег по поместью. Многие всенепременно желали переброситься со мной парой светских фраз, дабы излить радушные благодарности и почтительно выразить экзальтированные впечатления. На опустевшей террасе я опрометчиво заболтался с Куинси, не замечая часов и мрачной мглы прохладной осенней ночи. Завеса звезд, миллионы рассеянных звезд сверкали на небе, а мы уплывали по реке воспоминаний, непринужденно улыбались друг другу и наивно смеялись подобно старым добрым временам, когда я беззаботно называл его Кью, а он меня ласково – Майк. Меж тем весь наш благодушный разговор обернулся для меня сплошной издевательской пыткой. Каждым словом, каждой интонацией он ворошил забвенные развалины в одуряюще сложной перспективе памяти. Кью олицетворял собою все, что я давно неуклонно оставил позади. Вдохновенно создавая прекрасную музыку, нам довелось разделить блаженство упоительного триумфа и благодатный творческий полет. …И одну маленькую тайну, навеки погребенную в ледяную бездну моего сердца... Обессиленно ступая ватными ногами к апартаментам, я вожделенно мечтал рухнуть в теплую постель и бесчувственно раствориться в объятиях крепкого забытья. Безмятежность разбилась оземь. Вместо сладкого сна меня смиренно поджидал беснующийся, колкий взгляд черных глаз моей ненаглядной сволочи и форменный допрос с изощренными пристрастиями. Рассерженный Алекс садистки изводил ревнивыми расспросами о личности Куинси; дьявольским безумцем метался по спальне и небрежно бросался обидными склочными репликами. Недолго погодя мстительный любовник коварно овладел моей податливой плотью. Я почти задыхался, поколь искусные сильные руки нарочито медленно оглаживали распаленное шальной похотью обмякшее тело. Когда он выплеснулся своим финальным утешением, в моем затуманенном разуме внезапной молнией сверкнуло крамольное осознание: настоящая любовь трагична. От нее должно быть чертовки больно. Все должны страдать.
