В каждом зеркале я вижу твою тень

*** Стены дворца северных королей сделаны из темно-синего льда, отполированных до зеркального блеска. В них отражается снежная пустыня, и огни в небесах, и демоны. Мобэй-цзюнь не любит смотреть в зеркала. Он не отводит нервно взгляд и не избегает смотреть на себя. Король не велит завешивать чересчур зеркальные поверхности, не избегает коридоров и комнат, где может увидеть себя. Он просто не любит смотреть в зеркала. Там отражается вовсе не он. Не его величественная фигура — другая, хрупкая, ломкая, как первый лед. Не синее с черным — небесное голубое с тревожными вкраплениями алого. Искусанные до мяса, обагренные кровью губы дико смотрятся на бледном лице. Никогда это лицо не было таким мрачным и жаждущим, никогда эти губы не опускали уголки вниз. Мобэй смотрит на губы, на одежду, на спутанные волосы, переброшенные через одно плечо. Смотрит на руки, то безвольно висящие вдоль тела, то прижимающиеся ладонями ко льду. На черные обмороженные пальцы. На обломанные ногти и синяки на запястьях. На багровое ожерелье на шее и кровь на щеках. Не смотрит только в глаза. Глаза эти он помнит чистыми и ясными, полными чувств и эмоций. Живыми. Яркими. Светло-карие, цвета меда и ясеневой коры. Теплые, в отличие от глаз Мобэя. Он любил эти глаза. Глаза Цинхуа мертвые, подернутые пленкой, следят за ним без остановки. В каждом зеркале его тень, его окровавленный силуэт. Мобэю достаточно только остановиться и присмотреться — Цинхуа выступит из мрака, прижмет ладони ко льду. «Мой король». Мобэй привык видеть Цинхуа подобострастно склонившимся перед ним. Шустро бегающим по коридорам дворца с многочисленными свитками в руках. Следующим за ним с неизменным ворчанием под нос. Цинхуа — вечный беспорядок на голове, заколка съезжает на бок, чернильное пятно на лбу или на щеке. Цинхуа — это вихрь серо-голубых одежд, смущенный смех, румяные от мороза щеки, ловкие пальцы. Цинхуа — предатель, вернее которого никого нет. «Мой король!» Сон Мобэя спокоен. Нет кошмаров, нет кровавых видений. Ему не мерещится во снах труп Шан Цинхуа, нет фантомного ощущения его остывающего тела на руках. Он не слышит больше предсмертного хрипа и последних слов, которые шептал ему Цинхуа, из последних сил цепляясь за свою жизнь. Мобэй чувствует словно пытался удержать воду в своих ладонях. Чужая жизнь вытекла из его ладоней мягким потоком, оставив пустоту. Мобэй не хочет смотреть на шепчущие что-то невнятное багрово-черные губы. Из трещин течет вязкая кровь, ногти беззвучно скребут лед. «Мой король…» Своего дядю Мобэй убил через неделю после того, как Цинхуа вздохнул последний раз. Но это не помогло ему упокоиться. Обряды горных лордов, попрощавшихся со своим братом, тихое непонятное: «Еще увидимся, брат Самолет», от Шэнь Цинцю. Белое, белое лицо с вызывающе красными губами. Бессильно лежащие на груди руки. Разметавшиеся волосы — в них запутались цветы и ленты, которые вплели ученики Аньдин, молчаливо роняя слезы. А раньше в них путались солнечные лучи и отсветы небесных огней северного королевства. «Мой король… прошу, взгляни на меня». Мобэй-цзюнь смотрит в мертвые глаза Цинхуа. Цинхуа мертв, мертв, мертв — Мобэй сам проводил его. Поймал губами его последний вздох, держал на руках; кровь из ран жгла ему руки. Цинхуа мертв, и стоит за льдом, за гранью, смотрит на него и беззвучно зовет его. — Шан Цинхуа, — тихо отвечает Мобэй, прикладывая ладонь с другой стороны. Багровые губы изгибаются в улыбке. Кривой, тяжелой, жесткой, как кровавая корка на ранах. В прорехах разорванного рукава Мобэй может разглядеть белеющую кость в окружении красных лепестков порванных мышц и связок. Черные ногти скребут лед, Цинхуа улыбается, а Мобэй не может оторвать от него взгляд. И при жизни не мог, и сейчас — не выходит, хоть он и старается. «Мой король… мой король, мне холодно». Раньше Мобэй укутал бы трясущиеся плечи своим плащом и обнял бы поверх. Он бы положил подбородок на пушистую макушку и слушал бы смущенное и довольное пыхтение. «Мой король, простите, что оставил». Мобэй гладит ладонью лед. Цинхуа постоянно извинялся и лебезил, прятал глаза и лишь бросал короткие взгляды, полные обожания и восхищения. Король каждый взгляд отмечал и берег в глубине души. Там, где хранился каждый смешок Цинхуа, каждый раз, как вспыхивали щеки теплым огнем. «Мой король, в следующей жизни…» — В следующей жизни… мой король… в следующей жизни я бы вам признался в любви сразу, — хрипит Цинхуа, в последний раз улыбаясь и огладив потухающим взглядом лицо Мобэя. — В следующей жизни я буду тебя беречь, — произносит вслух Мобэй. — Я найду тебя первым. «Клянетесь, мой король?» — Клянусь. Мертвые глаза загораются изнутри жадным огнем. Шан Цинхуа улыбается возбужденно и ярко, не обращая внимания на стекающую кровь по подбородку. «Тогда до встречи, Мобэй-цзюнь». Король впервые чувствует холод — наверное, именно так себя чувствовал Цинхуа в его королевстве, в его руках, когда умирал — внутри, там, где сердце. Там, где по заверениям дядюшки у него должен быть такой же кусок льда, как и у его отца. Но если у Мобэя в груди — кусок льда, почему так больно жжет? «Мой король, кипящая вода — сестра льда, ты не знал?» — смеется Шан Цинхуа. Скребет ногтями по льду, хохочет и плачет кровью, глядя на него. Становится темно и пусто. Шан Цинхуа уходит в глубь зеркального льда, взмахнув изодранными рукавами на прощание. Хочется кричать вслед. Тянуть руки. Цепляться за подол. Мобэй закрывает глаза. Так темно и пусто внутри. Без Цинхуа. *** Солнце заливает улицы беспощадным потоком света. Не спасают даже солнцезащитные очки и содовая со льдом. Мобэй устало идет к своей машине, проклиная погоду. Сильно не хватает зимы. Снега, льда. Возможно, стоит заехать на каток. Или переселиться куда-нибудь на север. В Норвегию, Гренландию, Аляску. Где всегда холодно, круглый год. Мобэя зовут ледяным демоном, за суровый нрав, холодные руки и равнодушное лицо. Шутят, что ему не найти того, кто скрасил бы его одиночество. Просят быть попроще. Мобэй равнодушно пожимает плечами и машинально вглядывается в глаза прохожих. Он кого-то ждет. Кого-то очень важного. Чей-то голос провожал его в темноту; встречает во снах; сопровождает в мечтах. Мобэй ищет взглядом — окровавленное голубое, мертвое янтарное, улыбчивые раны. Кто-то очень важный и незаменимый… Он давал этому человеку клятву, суть которой совсем не помнит. В бок врезается легкое тело. Содовая на асфальте, кубики льда скачут по тротуару, запах мяты и кофе: «Извините, прошу прощения!.. просто я очень спешу, правда, простите меня!». Поймать за рукав пробегающего мимо человека, придержать за плечо — чтобы не упал. Вглядеться в веснушчатое лицо, полные паники и изумления глаза. Живые. — Цинхуа? Хлопают ресницы недоуменно. Рот округляется. — Вы… Я вас знаю? — Шан Цинхуа, — смакуя имя, как конфету. «Я клялся найти тебя первым. Узнал тебя. Шан Цинхуа. Наконец-то…» Глаза медленно наполняются узнаванием. Губы дрожат, пальцы цепляются за талию Мобэя. Цинхуа снова — беспорядок на голове и в одежде. След синей пасты на щеке. Сумка полурастегнута на одном плече, вот-вот все развалится. Удивительно — он кажется распадающимся на части, но одним появлением сумел собрать распадающееся сердце Мобэя. — Мой король, — шепчет проникновенно. Губы изгибаются в радостной улыбке, и Мобэю совсем-совсем не мерещится на них кровавая корка. И он не чувствует обжигающе ледяных когтей на сердце. И темнота отступает. И Цинхуа живой, живой и невредимый, без крови на щеках. Мобэй чувствует тепло внутри. Впервые за всю свою вторую жизнь. Потому что Цинхуа — и есть теплота. Даже в северном королевстве, даже на Аляске. Даже за гранью.