(nothing special) (something special)

За эти годы Цзян Чэн прошёл через множество собраний, сидел в залах многих кланов и имел дело со всевозможными людьми, и он, без сомнения, знает, когда им пытаются управлять. И в этом году, через год после возвращения его брата, встряхнувшего весь заклинательский мир, в тишине и покое Облачных Глубин, где все всё ещё мучительно пытаются собрать всё воедино, им, определённо управляли. И не кто-то, а Лань Сычжуй. Его племянник — кто бы мог подумать, что у Цзян Чэна их будет два? — совершенно правильный ученик ордена Лань. Он также, как и его первый отец, вмешивается в чужие дела. Цзян Чэн позволяет мальчику передвигать его, как фигуру в игре, и думать, что ему всё сходит с рук. В конце концов, на собрании кланов есть более важные вещи, о которых стоит беспокоиться, чем рассадка гостей, и если сентиментальный подросток думает, что он как-то сглаживает двадцатилетнюю напряжённость в семье, просто усаживая Цзян Чэна рядом с Цзэу-цзюнем при каждом удобном случае, то пусть. По крайней мере Цзян Чэну не придётся быть милым с братом или постоянно чувствовать неодобрительный взгляд Лань Ванцзи поблизости. Ему также не приходится вступать в вежливые бессмысленные разговоры с заклинателями из мелких кланов, и, если он будет честен сам с собой, это освежает. Возможно, Лань Сычжуй и молод, но знает, что делает. В любом случае, Цзян Чэн подозревает, что это всё ради Цзэу-цзюня. Глава ордена только недавно вышел из уединения, и в понимании Цзян Чэна это всё ещё что-то вроде эксперимента, от которого он может отказаться в любое время. Никто этого не хочет. Особенно Лань Ванцзи, и его беспокойство ощутимо даже под маской спокойствия Лань. Но он не может давить на брата своим беспокойством, рискуя загнать его обратно в укрытие. Поэтому Вэй Усянь управляет Лань Ванцзи, в то время как Лань Сычжуй Цзэу-цзюнем и, соответственно, Цзян Чэном. Аккуратно, как будто бы решение было принято только что, здесь и сейчас. Поэтому Цзян Чэн никак не комментирует то, что на церемонии приветствия он оказывается рядом с Цзэу-цзюнем. Они находятся чуть позади от основного действия и вне фокуса голодных взглядов назойливых людей. Позже он позволяет Лань Сычжую спасти себя, когда оказывается втянут в спор между главами орденов Яо и Оуян, с тонким, как бумага предлогом, изучить новейшие образцы оружия в оружейной комнате. Они идут мимо библиотеки и — Цзян Чэн делает вид, что он удивлён, но вряд ли он талантливый актёр — там находится Цзэу-цзюнь, и внезапно Лань Сычжуй оказывается очень занят, но, о, неужели они не смогут составить друг другу компанию до банкета? Цзэу-цзюнь продолжает молча читать, в то время как Цзян Чэн разглядывает собственные ногти и думает, не пойти ли ему проверить Цзинь Лина. Но до этого Цзинь Лин держался довольно хорошо, и Цзян Чэн не хочет на него давить, поэтому он сидит и слушает, как Цзэу-цзюнь переворачивает страницы. На банкете они снова сидят рядом, хотя Цзян Чэн должен быть ближе к Цзинь Лину, а Цзэу-цзюнь должен быть ближе к своему брату и дяде, во главе собрания. На самом деле это очень мило. Они знают друг друга достаточно хорошо, чтобы не утруждать себя светской беседой. Только когда банкет подходит к концу, Цзян Чэн внезапно чувствует себя потерянным, ему становится неловко, как обычно бывает на таких сборищах с самого начала. И вот тогда Цзэу-цзюнь наклоняется к нему и говорит:  — Думаю, наш племянник заключил пари с Лань Цзинъи. Судя по тому, как они шепчутся, полагаю, твой Цзинь Лин тоже может быть в этом замешан. Цзян Чэн закашливается и надеется, что не стал фиолетовым. — Пари? Разве это разрешено? У этих детей слишком много свободы действий и им во многом потакают. Что за пари? Цзэу-цзюнь пожимает плечами, и почему-то в его исполнении этот жест выглядит элегантным. — Конечно же запрещено. Но я уверен, ставки безобидны. Могу я проводить вас обратно в комнаты для гостей? Цзян Чэна на мгновение сбивает смена темы, а затем он понимает. Тема разговора нисколько не изменилась. — Вы думаете, что они делают ставки. На нас. — О, я совершенно в этом уверен. Сможете ли вы заставить меня улыбнуться, или удержу ли я вас от угрозы переломать ноги господину Ли, когда он снова начнёт говорить о правах на водные пути. Что-то в этом роде. Совершенно безобидно. — Это не безобидно, — пульс Цзян Чэна начинает биться в висках. — Эти… Эти… За всем этим стоит Вэй Усянь, без сомнения. — Возможно, но насколько я помню, молодые люди могут влипать во множество собственных неприятностей. Даже если они из семьи Лань. Цзян Чэн хмыкает в ответ. Эти мальчишки Лань может и не из его ордена, но Цзинь Лин абсолютно точно собирается поговорить с ним. — Вы не ответили на мой вопрос. — Хмм? — отвлёкшись, Цзян Чэн поворачивает голову и понимает, что, о, конечно же, Цзэу-цзюнь всё ещё рядом с ним. — Какой вопрос? — Могу я проводить вас в гостевые покои? Мы можем пойти длинным путём или коротким, какой вариант вы предпочитаете? Дадим ребятам повод для спора. — Я… — хотя, а почему бы и нет? Нет никаких веских причин отказываться. — Конечно, Цзэу-цзюнь. — Лань Сичэнь, пожалуйста. Разве нам не пора уже отойти от титулов? Кроме того, мы теперь семья, каким-то боком. Цзян Чэн ловит взгляд Вэй Усяня, бесстыдно развалившегося на коленях Лань Ванцзи, видит Цзинь Лина непринуждённо и оживлённо болтающего с Лань Сычжуем, — он никогда не был раньше с детьми своего возраста — и понимает, что нравится ему это или нет, но Лань Сичэнь говорит только правду.

*

В конце концов они идут длинным путём. Над ними висит лишь тоненький кусочек луны, но звёзды в Облачных Глубинах ярче, чем их привык видеть Цзян Чэн. Они идут в ногу друг с другом, и рукав Лань Сичэня касается его рукава. Лань Сичэнь молчит, и Цзян Чэн чувствует, что заговорить должен он. Только не об этих глупых мальчишках и о том, что они задумали. Нет. В облачных глубинах запрещено кричать, и если Цзян Чэн рассердится, а он не хочет сердиться, особенно в конце такого удивительно приятного дня. Поэтому… — Осень прекрасна в Облачных Глубинах, — видите? Он тоже может вести светскую беседу, когда захочет. Во всяком случае Цзян Чэн помнит весну и лето во время своего краткого пребывания здесь целую жизнь назад, но он никогда не видел осени в этих горах. Это кажется достаточно безопасной темой. — Мн, — соглашается Лань Сичэнь. — Я слышал, что у вас скоро день рождения. Возможно, мы все близки с тем временем года, в котором впервые познаём жизнь. — Откуда вы узнали, когда у меня день рождения? — Цзян Чэн не отмечал его с тех пор, как умерли его родители, и он сомневался, что Лань Сичэнь многое помнил с тех времён, как Цзян Чэн был здесь приглашённым учеником. Тогда были куда более серьёзные проблемы. Которые заключались в… — Молодой господин Вэй что-то планировал. В этом самом. Должно быть ужас отразился на лице Цзян Чэна — конечно же, это так, эмоции всегда отражаются на его лице — потому что глаза Лань Сичэня засияли чем-то вроде веселья. — Прошу прощения. Вы бы предпочли сюрприз? Вы мне кажетесь человеком, который предпочёл бы быть готовым, но если я переступил черту… — Нет, конечно, нет. Просто… — Просто он не знает, как выразить это словами. Он никогда не беспокоился о том, что становится старше. Такое случается со всеми, если им повезёт. Но теперь Вэй Усянь вернулся. И очень внезапно Цзян Чэн осознаёт, что он на пятнадцать лет старше человека, который был — и который остаётся, если быть достаточно честным с собой — его шисюном и это… беспокоит его. Вэй Усянь потерял все эти годы. Лишился всего того, что у него должно было быть. Конечно, теперь у него есть второй шанс на жизнь, но иногда кажется, что Вэй Усянь и Цзян Чэн теперь ещё дальше друг от друга, чем, когда Вэй Ин был мёртв. И действительно глупо признаваться в подобном Лань Сичэню в почти безлунную ночь. Цзян Чэн неловко откашливается. — Ничего. Эм. Ладно, а когда ваш день рождения? Лань Сичэнь хмурится, как будто не совсем понимает. Цзян Чэн чувствует, как под пристальным взглядом Лань Сичэня его шею внезапно заливает странный румянец. — Я… Вы говорили, что мы как-то связаны с тем временем года, когда родились. Близки с тем временем года, когда родились. Нелепица. Цзян Чэн почти слышит нежный смех Яньли и хихиканье Вэй Усяня, каким он его помнит: ты так плохо справляешься, уважаемый Глава Ордена? Может, тебе нужны дополнительные уроки по межличностным отношениям? Но выражение лица Лань Сичэня смягчается. — О, понятно. Я родился ранней весной. Во время последнего снегопада в том году. — И что вы предпочитаете: весну или снег? — к удивлению Цзян Чэна, разговор больше не похож на неловкую светскую беседу. Он действительно заинтересован. Лань Сичэнь слабо улыбается, но выглядит потерянным. — Когда-то я думал, что снег, но прошлой зимой, когда я… — Он останавливается, начинает снова, тщательно избегая многих слов. — Прошлой зимой я был очень болен. Иногда мне кажется, что даже сейчас я не помню, что такое тепло. Так что, возможно, мои предпочтения изменились. Он действительно выглядит очень слабым, куда слабее, чем следовало бы после трёх сезонов медитации, воздержания и горя. Цзян Чэн не сомневается, что физическая болезнь тоже взяла своё. Никто не произносит этого вслух, но все знают, что Лань Сичэнь — сломленный человек. Они шли по пологому склону, но этого было достаточно, чтобы дыхание Лань Сичэня стало прерывистым и капли пота выступили на коже, несмотря на прохладный воздух. — Вам лучше провести будущую зиму в Пристани Лотоса, — Цзян Чэн удивляет Лань Сичэня; он удивляет сам себя. Ну и что такого? И, как сказал сам Лань Сичэнь, теперь они семья. Каким-то боком. — Цзян Ваньинь… — У нас мягкая зима. Полезно для лёгких. Может быть, мы не славимся своей учёностью, но вы можете привезти книги отсюда или позаимствовать у Цзинь Лина в Башне Кои. Вы можете учиться или проводить время в созерцании, что вам больше нравится. Я не стану вас беспокоить. Лань Сичэнь останавливается как вкопанный, так что Цзян Чэн вынужден повернуться к нему лицом. — Я… то есть, Ванцзи… — Хангуань-цзюнь ещё долго будет заниматься делами ордена, думаю, мы оба об этом знаем. Кроме того, как вы сможете ему помочь, если снова заболеете? Он только будет волноваться о вас, и тогда Вэй Усянь будет сходить с ума от беспокойства за него, а я окажусь тем, кому придётся всё это выслушивать. —Технически, он ни разу не разговаривал со своим братом за эти дни, но это ни разу не помешало Вэй Усяню разговаривать с ним. — Так что избавьте меня от хлопот. Приезжайте в Пристань Лотоса. Что он делает? Почему он не может просто заткнуться? Цзян Чэн никогда не проявлял такой неловкой инициативы, предлагая свой дом, себя, как безопасное место. Ладно. Однажды. И осознание этого бьёт его глубоко в грудь, и его нехарактерная болтливость гаснет, как пламя свечи. — Эм. В смысле. Если вы хотите. — Я… Я подумаю об этом. Спасибо за ваше щедрое предложение, Цзян Ваньинь. Они больше ничего не говорят, только кивают на прощание, когда расстаются у комнат Цзян Чэна. Сердце Цзян Чэна колотится, словно он только что сражался, и он настолько теряется в своих воспоминаниях, что даже не выходит поругать Цзинь Лина, когда слышит, как мальчик пытается незаметно прокрасться в свою комнату напротив после комендантского часа.

*

Предлоги, чтобы держать Цзян Чэна и Лань Сичэня в одной компании становятся всё нелепее с каждой минутой. На четвёртый день, исчерпав большинство логических оправданий, Лань Сычжуй прибегает к уговорам помочь им выгулять маленьких детей до водопада во второй половине дня. Это особая награда за то, что малыши хорошо себя вели, в то время как десятки странных взрослых ворвались в их дом. Эта вылазка была идеей Вэй Усяня, но если он станет единственным взрослым среди малышей, всё превратится в хаос. По крайней мере, наличие дюжины пятилеток удерживает Цзян Чэна от открытой борьбы с Вэй Усянем. И хотя Лань Сичэнь, возможно, уже не так внушителен физически, как раньше, но он всё ещё достаточно силён, чтобы нести самую маленькую девочку на плечах. Девочка очарована волосами Лань Сичэня и погружает руки в чернильно-чёрное море, и это одна из самых восхитительных вещей, которые Цзян Чэн когда-либо видел. К этому времени у Лань Сичэня должны были быть один или два ребёнка, будь то по крови или каким-то другим узам. У него должна была быть семья. И Цзян Чэн удивляется, почему это не так. Ладно. Он знает почему. (Цзинь Гуанъяо, этот кусок дерьма, пусть его душа будет разорвана в клочья и выброшена на ветер). Но он всё равно удивляется. В последние дни он много думал о Лань Сичэне и часто наблюдал за ним. Возможно, даже больше, чем следовало бы, больше, чем положено. Но он ничего не может с этим поделать. Что-то, почти что-то тяжёлое было между ними. И Цзян Чэн не знает, реальность это или иллюзия, симптом ли это его перенапряжённого ума и тела, побочный эффект его тревог, или Лань Сичэнь тоже замечает это. Он обдумывает это, краем глаза наблюдая за двумя бегущими мальчиками, чтобы убедиться, что они не соскользнут с края обрыва, когда Вэй Усянь бочком подбирается к нему, толкая локтём. — Привет? — Что ты хочешь? Вэй Усянь драматично надувает губы, Цзян Чэн закатывает глаза — некоторые вещи не меняются никогда. Вэй Усянь достаёт из рукава лакированную шкатулку. — Просто чтобы ты знал, я собирался презентовать тебе это куда более драматично. Завтра вечером в главном зале должно состояться неожиданное музыкальное представление. Младшие ученики репетировали танец и всё такое. Цзян Чэн чувствует, как его правая бровь взлетает вверх. — Полагаю, мне повезло. Что же заставило тебя воздержаться? — А, Цзэу-цзюнь вразумил меня. Я знаю, у меня есть склонность увлекаться. К счастью, теперь я испытываю благостное влияние Близнецов Нефритов, способное удержать меня на земле. Цзян Чэн фыркает. Коробка в его руке тяжёлая. И вот Вэй Усянь смотрит на него широко раскрытыми, как у лани, глазами. Цзян Чэн ощупывает коробку, чуть не роняет её, а потом решает, что ему придётся открыть её, и он должен быть доволен, иначе Вэй Усянь никогда не перестанет на него так смотреть. Внутри письмо, которое он не будет читать сейчас, как бы не смотрел на него Вэй Усянь, а под ним мелкие безделушки, которые, без сомнения, Вэй Усянь собирал на каждом рынке между этим местом и Цинхэ Не, быстро распихивал по карманам и забывал о них. Маленькая фигурка собаки, вырезанная из пористого камня, нитка фиолетовых и серебряных бусин, набор лент для волос. Детские, незначительные вещи. Но под всем этим… Цзян Чэн хмурится и поднимает предмет к солнцу. Это прекрасный кусок нефрита с рельефной резьбой в виде лотоса. Он видел что-то такое раньше. Но почему… — Это жетон для входа в Облачные Глубины. Вэй Усянь вдруг не может остановиться, дёргается, словно одержимая кукла. — Да. Я, э-э-э… Ну я собираюсь остаться здесь на некоторое время, и, вероятно, тебе, как главе ордена, разрешено приходить, когда ты захочешь, но жетон позволит тебе входить и выходить, когда тебе заблагорассудится без необходимости сначала отправлять письмо или беспокоить кого-то у ворот. В смысле, если ты вдруг захочешь навестить меня. А я этого хочу. Я… я надеюсь, что ты захочешь. Мы всегда можем встретиться в Цайи. Но если ты просто воспользуешься жетоном, это вызовет меньше сплетен, чем если бы мы пошли туда. Я знаю, что это — немного, но ты же знаешь, у меня нет денег. Его сделал Лань Чжань. С твоим символом. Для тебя. — Замолчи, — Цзян Чэн резко обрывает его. Как и многое другое, это выходит куда хуже, чем он намеревался. Вэй Усянь выглядит несчастным. Часть Цзян Чэна хочет его обнять, а часть — сбросить с обрыва. Снова. — Я ценю твой жест, — выпаливает он так вежливо, как только может. Он прячет жетон и всё остальное в рукав. — И спасибо, что не заставляешь меня смотреть, как танцуют ученики. Я… — Навещу тебя в твоём новом доме, посмотрю как ты живёшь свою новую жизнь. Буду твоим братом снова. — Я подумаю об этом, хорошо? Передай Хангуань-цзюню, что он проделал прекрасную работу. Резьба безупречна. Цзян Чэн едва взглянул на жетон, но, конечно, резьба должна быть безупречной. Вэй Усянь сияет, и это ранит едва ли не больше, чем его печальные глаза, но потом высокая девочка дёргает мальчика за волосы, потому что он стащил её сладости, а Лань Сичэнь пытается успокоить мальчика, севшего в муравейник, так что появляются более насущные вещи, о которых следует позаботиться. В этот вечер Цзян Чэн говорит, что у него болит голова, чтобы пропустить ужин на тот случай, если Вэй Усянь не сможет устоять перед желанием устроить всеобщий хаос. Он думает, что Лань Сичэнь может прийти повидаться с ним — в конце концов, они гуляли вместе каждую ночь, снова и снова кружа по Облачным Глубинам до самых дальних холмов. Но он не приходит, и Цзян Чэн отказывается беспокоиться по этому поводу. (В письме слова спасибо и прости рядом с портретом их сестры, потому что, конечно, воспоминания Вэй Усяня ещё свежи, ему не нужно искать следы Яньли в чертах её сына, — по подсчётам Цзян Чэна он потерял её всего год назад или около того. И Цзян Чэн не разрывает письмо в гневе на мелкие кусочки и даже не плачет.)

*

Следующий день — один из последних в нынешнем собрании. Многие представители небольших кланов уже покинули собрание. Цзян Чэн должен посетить ещё три встречи, но большинство серьёзных вопросов уже решено; и хотя он не высказывает никакого энтузиазма на этих собраниях, никто его не призывает к активному участию. Цзинь Лин хочет остаться ещё на неделю, погостить. Цзян Чэн — его ближайший советник, и он должен заставить ребёнка узнать суровую правду о том, что люди его положения не получают отпусков. Но у Цзинь Лина был тяжёлый год, он получил наследство, к которому был не готов, с открытой семейной травмой в придачу, и впервые за его короткую жизнь у него появились настоящие друзья. Втайне Цзян Чэн беспокоится по этому поводу: у него самого были друзья только из-за Вэй Усяня, и он никогда не мог помочь Цзинь Лину с навыками социализации. Поэтому он соглашается, что Цзинь Лин может остаться, и хотя ему не нужно на самом деле присматривать за ним (птенец однажды всё-таки должен покинуть гнездо, и если в мире где-нибудь есть безопасное место, где можно оставить Цзинь Лина одного, то это Облачные Глубины), Цзян Чэн решает, что Пристань Лотоса может ещё немного подождать его. Он отсылает домой большую часть своих людей и решает оставаться в Облачных Глубинах столько, сколько потребуется Цзинь Лину. И немного из-за Лань Сичэня. Эта мысль не пришла бы ему в голову ещё неделю назад, но почти что-то, потрескивающее между ними, с каждом минутой кажется всё более реальным, более прочным. Цзян Чэн надеется, что он не единственный, кто это чувствует. Лань Сичэнь никогда намеренно не заставит Цзян Чэна чувствовать себя дураком, Цзян Чэн это знает, но ему становится почти невозможно читать Лань Сичэня сквозь буйство собственных мыслей, и что если он ошибается? Он плох во всём этом. Он хочет подойти и прямо спросить: Что мы делаем? Я просто отвлекаю тебя, а ты отвлекаешь меня? Потому что я думаю, что здесь что-то большее. Но это не то же самое, что сражаться с лютыми мертвецами. Это не так просто сделать. Поэтому они кружатся вокруг друг друга, и их ночные прогулки становятся всё длиннее, они говорят о вещах, которых Цзян Чэн раньше не говорил никому, но они остаются почти. До тех пор, пока одной ночью они не сворачивают к покоям Лань Сичэня, а не к гостевым комнатам, и Лань Сичэнь спрашивает с едва заметной заминкой: — Выпьете чаю со мной? Чай — предлог. Цзян Чэн уверен в этом. Ну, почти уверен. — Мы только что пили чай в главном зале. — Разве здесь не всегда есть место для большего? Чай — определенно предлог. И Цзян Чэн просто кивает, прикусив язык, и ещё до того, как дверь успевает закрыться, он решает просто сделать это и выпаливает: — Я могу поцеловать тебя? Его мозгу требуется несколько секунд, чтобы понять по выражению лица Лань Сичэня, что он только что, в тот же самый момент, задал ему тот же самый вопрос. И они оба смеются, сильнее, чем Цзян Чэн смеялся за последние десятилетия. Лань Сичэнь сгибается от смеха, хватаясь за живот. — Ну, думаю, это означает, что мы всё-таки на одной волне. Я уже начал сомневаться. И этого достаточно — Достаточно. Может быть, это станет чем-то, может быть, останется ничем, но они никогда этого не узнают, если продолжат разговаривать. Цзян Чэн умудряется дотянуться одной рукой до воротника Лань Сичэня, потянуть на себя, и они сталкиваются. Несмотря на ханжество Вэй Усяня, который всегда дразнил его, Цзян Чэн раньше целовался. Ему предлагали достойных невест из хороших семей, которые, казалось, с каждым годом становились всё моложе, пока последняя не стала едва ли старше Цзинь Лина, и Цзян Чэн наконец не положил конец этому фарсу. Рыбак с кривозубой улыбкой, вдова, управляющая рестораном в Юньпине, бродячий музыкант, который до сих пор дважды в год останавливается в Пристани Лотоса. Он никогда не позволял себе заходить дальше поцелуев, всегда осознавал баланс власти, которому он должен был соответствовать как глава ордена, в то время, как большинство его партнёров даже не были заклинателями. Но, по крайней мере, он хоть немного знает, как действовать. По крайней мере, он так думал. Но целоваться с Лань Сичэнем — совсем другое. Целовать Лань Сичэня — всё равно что сделать первый глоток прохладной воды после тридцати лет жажды. (Он ни разу не целовал Вэнь Цин. О, тогда он был таким трусом. Если всё было так, как сейчас, он никогда, никогда не смог бы отпустить её). К тому моменту, когда они отрываются друг от друга, Цзян Чэн чувствует себя пьяным. У него кружится голова от недостатка кислорода или от недостатка Лань Сичэня. — Ты хочешь… — начинает Лань Сичэнь. — Что-нибудь. Всё. Я хочу всего, — в его груди пустота: если он посмотрит вниз, то увидит все свои органы на полу. — Я планировал действовать медленно. — Я пробуду здесь самое большее неделю, а ты не принял моего приглашения в Пристань Лотоса. К чёрту медленно. — О, я приеду в Пристань Лотоса. Конечно, не из-за… — жестом обводит их, — этого. — Затем Цзян Чэн оказывается на нём, и он издаёт испуганный смешок. — Ну может быть, немного из-за этого. Но в основном потому, что я думаю, что ты был прав. Это пойдёт мне на пользу. — Хорошо, — он прикусывает ухо Лань Сичэня, пораженный собственной жадностью. — Может, теперь вернёмся к поцелуям? Или… к чему-либо. — Думаю, что пришло время для чего-либо, — Лань Сичэнь берёт его за руку и ведёт во внутреннюю комнату. К тому времени, как они добираются туда, их верхняя одежда валяется на полу. Потому что какой-то инстинкт внутри него всегда умоляет уничтожить всё хорошее, Цзян Чэн открывает рот, и позволяет чему-то опасно близкому к горькой честности выскользнуть наружу: — Я просто удобное тело, кто-то, чтобы помочь тебе забыть его? Ему в ответ — кривая улыбка. — Мой милый, в тебе нет ничего удобного. Кроме того, я — просто кто-то, чтобы помочь тебе забыть её? Цзян Чэн задыхается, чувство, что его ударили в живот, снова захлёстывает его. Это больше… Это больше, чем Лань Сичэнь просто помогает ему помнить Вэнь Цин, помнить то, что он чувствовал тогда и не чувствовал больше никогда с тех пор, но он не знает, как объяснить это хоть как-то связно. Он останавливается на том, что просто отрицательно качает головой, слова полностью покидают его. Лань Сичэнь чмокает его в нос. — Если понадобится, мы можем просеять пепел нашего прошлого позже. А пока, оставим. Они отодвигаются, чтобы закончить раздеваться, и Цзян Чэн чувствует, что было бы гораздо более вежливым, отвернуться, но он очень не хочет отводить взгляд. Вот он и пялится, грубый и голодный. Лань Сичэнь тянется к узлу лобной ленты, останавливается. — Пожалуйста, не обижайся, что я снимаю её сам. Мои чувства к этому… сложные. — Конечно, — у него вообще не было никаких ожиданий по поводу этой ленты, его это совсем не беспокоит. Но Лань Сичэнь всё равно выглядит нерешительным, и что важнее, он перестал раздеваться, и это просто не годится. Поэтому Цзян Чэн срывает с себя остатки одежды и бросает их на пол, чтобы доказать, что он первым может стать уязвимым. И. Ладно. Он обнажён. Он обнажён перед Лань Сичэнем. Абсурд. Безумие. Улыбка Лань Сичэня того стоит. Он выглядит старше, когда снимает ленту, как будто это последняя часть его маскировки, которую он носит в мире снаружи, чтобы скрыть свою усталость и печаль. На его лбу прорезается морщина, глубже, чем подобает мужчине его возраста. Цзян Чэн подавляет внезапное желание разгладить её большим пальцем. Лань Сичэнь — весь белый нефрит, пионово-розовый на локтях и коленях, что кажется очаровательно нежным. Цзян Чэн темнее, он сделан из острых углов и шрамов. Это не должно происходить, они вообще не подходят друг другу. Но это происходит, и они подходят.

*

Цзян Чэн не собирается засыпать, но он моргает, просыпаясь, чтобы обнаружить, что уже почти рассвело и стало холоднее, чем несколько часов назад. Он слышит Лань Сичэня в соседней комнате, так что, несмотря на то, что холодно, и он вроде как проснулся слишком рано, в беспорядочной куче одежды он находит свою, и неохотно встаёт с постели. Он не совсем уверен, что это его одежда. Он задаётся вопросом, стоит ли ему беспокоиться об этом. Он гадает, будет ли Лань Сичэнь недоволен тем, что Цзян Чэн надел его мантию, но если вдруг он будет недоволен, то он может просто снять её с Цзян Чэна. Волосы Лань Сичэня растрёпаны по-утреннему. Он смотрит в окно с задумчивой полуулыбкой и когда слышит Цзян Чэна, он поворачивается к нему: — Иди посмотри. Снег. Едва заметная пыль, словно мука, рассыпанная по кухонному полу, но пока она сыпется, предрассветный свет кажется серебристо-белым. — Его слишком мало, чтобы скрыть твои следы, когда ты уйдёшь. Возможно, будет скандал, — он выглядит довольным, решает Цзян Чэн. Да, довольным. Поэтому он игнорирует свои опасения и обхватывает Лань Сичэня за талию, упираясь подбородком в ложбинку между ключицами Лань Сичэня. — Я очень искусный заклинатель. Я могу их скрыть. Но что это, ты что, собирался держать меня в секрете? Он просто дразнится. Так он думает. — Конечно, нет. Но всё это так ново. Я думал, что у нас будет ещё немного времени, прежде чем мы позволим миру войти сюда, вот и всё. Это Цзян Чэн может понять. Возможно, он проведёт здесь одну или две из своих немногих ночей в Облачных Глубинах, возможно, через несколько недель Лань Сичэнь приедет в Пристань Лотоса, и у них будет зима, чтобы всё обдумать, а потом… а потом, возможно, если это останется между ними, они будут готовы поделиться этим со всеми остальными. Он вздыхает и обнимает Лань Сичэня чуть крепче, прежде чем отпустить его. — Полагаю, мне следует уйти, если мы не хотим, чтобы нас застукали. Лань Сичэнь тянется к его руке. — Останься. Ещё ненадолго. В конце концов, я же обещал тебе чай. Позже, слишком поздно для тайного побега, они умудряются представить всё так, что оказывается, что глава ордена Цзян только недавно зашёл в комнаты Цзэу-цзюня для дружеской утренней беседы о заклинательских техниках перед началом оставшихся конференций. И если кто-то замечает, что гостевые комнаты главы Цзян остаются нетронутыми, или что, они с Цзэу-цзюнем продолжают смотреть друг на друга с разных концов комнаты несколько более напряжённо, чем может гарантировать их случайная дружба, ну, никто об этом не говорит.