Долг и признательность

Оно того стоило. Или нет. Продолжительные совместные прогулки предполагали взаимодействие, особенно со спутниками из разряда постоянных. Сменялись лошади, окружение, встречные отряды, трактирные рожи и сцепляющиеся телеги, офицер же для особых поручений бессменно болтался при особе. Рокэ большую часть времени если не молчал, то напевал, и Марселю было бы скучно, не будь ему грустно — да, небо упало на землю и дождь пошёл вверх, ну а что делать-то? Эпизод на Кольце Эрнани постоянно приходил на ум. Приставать к Ворону с его же проклятием — верх грубости, больше пожаловаться некому, да и на что — не на свои печали, на то, что он не может ничего поделать с чужими. Ворон же, оценив по достоинству его готовность топать рядом, разом выговорился и умолк. Вообще. Чувство незавершённости угнетало. Если вкратце, этого неприступного хотелось то ли прибить, то ли обнять, а поскольку первому Марсель самолично воспрепятствовал — пришлось эксперименты ставить. Такое ощущение, что на себе. Виконт просчитал всё: от габаритов жертвы и нападавшего до вероятности, что его поймут превратно. Все благополучные моменты были давно упущены — остались только неблагополучные, ну да где наша не пропадала! Воспитание, правда, было против, но Валме решил, что он невоспитанный. Немножко. Ровно настолько, чтобы — ну, скажем — ненароком дать волю своим дружеским чувствам. С учётом того, что он развёл целую военную кампанию, эффект случайности и минутного порыва пропадал напрочь, но Рокэ-то об этом не узнает.  — Что ты там планируешь? — осведомился Ворон посреди абсолютной тишины из другого конца комнаты. Ну закатные же ж твари! Видимо, сосредоточенно молчать в тесной обеденной зале придорожной таверны, где они пережидали очередной мерзкий дождь, было стратегической ошибкой.  — Победу над скверной, долгую и счастливую жизнь, а также завтрашний обед, — на ходу сварганил ответ виконт. Пришлось утешаться тем, что Алва просто полководец от Создателя, вот и засёк неладное. От Леворукого, то есть, полководец. Какая разница…  — Убедительно.  — Надо полагать, ты не убедился.  — Нет, — и всё, даже не переспросит, в чём дело. Мало кому под этими небесами пришло бы в голову назвать Ворона излишне разговорчивым, но в конце-то концов, очаровательным собеседником он был! Когда-то… Ведь тот же самый человек мог часами говорить о войнах, винах и знакомых с детства южных обычаях; в Фельпе они то слушали с разинутым ртом, то валились под стол от смеха. После шутки кончились, да и не только шутки и не только с ними — под откос пошло вообще всё. Вливание себя любимого в военную жизнь привнесло в картину мира Марселя такую неприятную вещь, как субординация. Она же, другими словами, «не лезь, когда не положено». С Вороном вообще весело получилось — брудершафт выпили, а «не лезь» осталось. По общему фону происходящих приключений, паре душещипательных бесед и положению звёзд на небе Валме уяснил, что его приняли — впрочем, более всего об этом говорил монолог Алвы о загробном спутнике, а также его крайне загадочное послание рэю Эчеверрии, которое Марсель тем больше ценил, чем чаще вспоминал реакцию означенного рэя. До чего же просто было с Котиком! Захотел — почесал, не захотел — тебя самого почесали, повалив предварительно на пол и нежно закусив пол-уха.  — Я скучаю по своей собаке, — объявил виконт в качестве оправдания. Вот так и понимаешь, что никого у тебя на самом деле нет, кроме Котика и маршала.  — Ну уж не обессудь, что из меня не вышло достойной замены, — среагировал Ворон. — Это все страдания на сегодня?  — Могу ещё, хотя с этим ты справляешься за весь Талиг, — не только с этим, но час лести не пробил, полночь разве что.  — Не передёргивай. Тебя послушать, я только тем и занимаюсь, что скорблю о судьбах отечества и рыдаю над могилами павших.  — Рыдать полезно, — оживился Марсель. На него укоризненно посмотрели, и оживление как-то спало. — Нет, не надо, конечно… хотя можно, я пойму… Одна девица по секрету сказала мне, что от слёз улучшается состояние кожи. На это Рокэ не ответил, из чего следовал вывод, что кожные проблемы коренных талигойцев его беспокоили мало.  — А от скорби портится аппетит, — добавил виконт. — Так что этот пункт можно вычеркнуть. В смысле, не из плана, которого у меня нет, потому что я ничего не планирую, а…  — Спокойной ночи.  — Нет, подожди! Всё-таки следить за словами надо, надо! Он никак не рассчитывал, что, бросив угловатые креслица для постояльцев и дойдя до двери, Рокэ остановится и вежливо обернётся.  — Что?  — Ничего, — смешался Марсель. — Приятных снов. Нет, правда ничего, я просто не думал, что ты отзовёшься, — момент был бессовестно упущен. Опять. По здравом размышлении он пришёл к выводу, что Рокэ мастерски увиливает от разговора, когда дело касается его самого — не Талига, не покойного короля или даже Моро, не копящихся и маринующихся государственных проблем. И не повседневной ерунды из разряда «где бы нам перекусить сегодня», не столько потому что сие было необходимо — после судейско-тюремной нервотрёпки Ворон вообще ел очень мало, от бдительного Марселя кухонные вопросы никогда не укрывались; виконт подозревал, что его время от времени слегка лихорадит по остаточному принципу, но не так, чтобы нервничать. Единственной причиной реагировать на бредовые замечания спутника было понимание, что спутник не заткнётся, а если его накормить — есть шанс. Ну, не хочет говорить — не надо, поэтому Марсель и перешёл к решительным действиям. Мысленно уже перешёл. Сказать-то он много чего хотел, только ограничивался невинными глупостями, потому что чуял — вслух жалеть нельзя, это чревато взрывом. Для осознания простой истины он вспоминал папеньку, которого при всей любви от маменькиной заботы трясло. Да и вряд ли Рокэ обрадует тот факт, что прибранный под его воронье крылышко офицер сначала помудрел и возмужал, а потом стал остро чувствовать неуместный материнский инстинкт, да ещё и в адрес начальства. Над самим Валме никто особо не кудахтал — повода как-то не было, но он представил и скривился. Не неприятно, миленько даже, только что он скажет маршалу? Что ему вообще можно сказать, кроме уже озвученного ранее? При всех окружающих гадостях, не планировавших прекращаться, войнах, предсказаниях, проклятых масках и не менее проклятом бытии оставалось только подставлять плечо… Тем бы и ограничился. Кто-нибудь другой. Марсель сильно подозревал, что его чувство времени, пространства и такта подрубило ещё в Урготе. Иногда самому себе хотелось вырвать язык за некоторые слова, благо Рокэ этого так и не сделал. Короче, треснет он, если никак не выразит своего… кстати о выражениях!..

***

 — Ты как-то сказал, что мужчина не выражает признательность, а отдаёт долги, — под мерное цоканье копыт хорошо думалось и ещё лучше вспоминалось.  — Было дело.  — А если уже всё отдал, можно выразить?  — Обычно мне говорят, что я хожу вокруг да около и говорю загадками, — заметил Ворон, глядя на дорогу перед собой. — Сейчас кажется, что из нас двоих предельно ясно выражаюсь только я.  — Это потому что ты молчишь, — обиделся Марсель. — Между прочим, ты даже это делаешь неясно, — в ответ красноречиво… промолчали. — Наглядно, спасибо.  — А что ты хотел услышать? — слегка раздражённо, ой-ой. — Выражай что хочешь кому угодно, я-то здесь при чём? На это Валме не нашёлся с ответом, только издал какой-то звук, напоминавший то ли нервный смешок, то ли котиков вой, то ли нечто среднее.  — Ну, а вдруг тебе? — лучшая защита — это нападение.  — Что именно? Благие намерения, наилучшие пожелания и преданность в духе твоего Котика? Я знаю, — Рокэ придержал коня перед крутым спуском и соизволил посмотреть собеседнику в глаза; Марсель немножко напрягся, а зря — смотрели на него спокойно и даже как-то… не зло. — Что до признательности и долгов, это теперь моя стезя, хотя рассчитаться с тобой будет не проще, чем с Леворуким. Прояснил?  — Прояснил, — ответил язык виконта, пока он сам обалдевал от столь нежданной откровенности. — Ага.  — Всё?  — Всё… Нет, не всё! А поздно — скачи, догоняй! Тряхнув головой, Марсель пришпорил коня и рванул следом. Нет, он вообще не на такое рассчитывал, хотя лишний раз убедиться в своей нужности приятно, только вот одностороннее восхваление себя любимого его больше не утешало, увы.

***

Виконт был озадачен. План победы трещал по швам. Сменяли друг друга тракты и трактиры, кони и кобылы, леса и поля, думать становилось трудно. С одной стороны, тот милый разговор пришёлся очень к месту, хотя Алва потом не преминул заметить, что он просто подчеркнул очевидное и вовсе не собирается повторять сие каждый белый день, так как похвала расхолаживает, и вообще цыц, не мешай мне думать о вечном. С другой — милости милостями, но лучше спутнику не стало; Марсель понадеялся поначалу, а зря, да и с чего бы? Дело совсем не в нём, просто одна состоявшаяся дружба не перекрывает судьбоносной дряни. Ворон как тащил это дурацкое проклятье, так и будет тащить, и Валме пугала не столько своя незначительность на фоне масштабных гадостей вселенной, сколько беспомощность — он бы рад помочь, да не мог. «Однажды Алва заменил меня, а теперь я заменю его», или как он там в Нохе брякнул? Неважно, хорошо было. Страшно, весело и хорошо…  — Тебя устраивает? — Рокэ придержал коня в приятной близости от таверны «Конская прыть», Марсель задумчиво откликнулся:  — Нет, решительно не устраивает. Кто это всё придумал? Раз уж какие-то древние додумались до посмертного товарищества во имя крепкой мужской дружбы, и не только мужской, почему бы не поработать получше над процессом проклятья на веки вечные? Всегда должна быть возможность вписаться в вечеринку. Я бы разделил, честно, ты не думай…  — Оно сломалось, — меланхолично заметил Рокэ. — Я о еде, ты о вечном…  — Извини, случайно получилось. Ты проголодался?  — Нет, но тебе бы стоило.  — Спасибо, что запомнил, — растрогался Валме. — Обычно я в это время суток готов съесть целого батюшку. Алва не ответил, свернув к конюшне. Надо будет сказать при случае, что этот бессвязный лепет «о вечном» был всерьёз, хотя… заметно, наверное, раз даже предложение покушать осталось незамеченным! Провозившись с капризной кобылой, Марсель задержался и догнал Ворона только на пороге. Внутри уже, как видно, суетился и изображал кипучую деятельность хозяин — в самом деле, с конской прытью! Стремясь донести свою светлую мысль, виконт ускорился чуть старательнее, чем того требовали обстоятельства. Он ухитрился одновременно наступить во что-то скользкое, пролитое на пол, споткнуться о неровную часть порожка и в попытках спасти себя и своё доброе имя неудачно схватиться за спинку ближайшего стула. Стул тоже, разумеется, поехал, и Валме полетел вперёд и вниз, потратив последние драгоценные секунды на то, чтобы крепко по-адуански выругаться. В общем, грохот он поднял несусветный ещё до того, как упасть. И не упал! Хотелось то ли плакать, то ли смеяться, когда Марсель обнаружил себя в крепкой хватке маршала, вовремя обернувшегося, чтобы остановить бездарный виконтовский полёт.  — Не по плану, — брякнул вместо этого Валме и понял, что вдобавок ржёт, как лошадь. Остановиться было невозможно, слезть — тоже, потому что он, кажется, подвернул ногу. Разрубленный Змей, ну и нелепость! Испустив какой-то снисходительный вздох, Рокэ похлопал незадачливого офицера по плечу и произнёс только:  — Оригинально…  — Я не настолько бестактен и навязчив, как ты мог подумать, — отсмеявшись, пояснил Марсель, а оно того требовало, поскольку он до сих пор висел на шее у Алвы. Неловко как-то, человек только поправился, а тут такое… — Ноги не держат… Я сейчас… Кстати, долги отменяются.  — Какие и почему? — уточнил Рокэ, не без усилия стряхнув виконта на ближайшую скамью.  — Любые твои. Ты только что спас меня от расквашенного носа, я не принципиален, судьбой зачтётся.  — Тоже мне, сравнил, — присев рядом, Алва критически осмотрел его ногу. Как пить дать, сейчас кинется решать насущные вопросы вроде обеда или лодыжки, лишь бы дальше не разговаривать. — Впрочем, у каждого свои ценности. Нос — это важно.  — Очень. Я им дышу. А ещё сую его не в своё дело, — прихвастнул Марсель. — Весьма полезная штука. Но ты подал мне идею…  — По всей видимости, дурную, учитывая твой монолог на обочине, — суховато заметил Ворон, на мгновенье отвлёкшись, чтобы сделать знак хозяину. — Не надо со мной ничего разделять, не оценю. И так по грани ходишь… Ты упрекаешь меня в приверженности долгу, а сам-то?  — Это не долг, это наилучшие пожелания и благие намерения, — процитировал Валме, — а также прочие дружеские чувства. Ты можешь делать вид, что всё в порядке, до пришествия Создателя, но мне это не нравится и мне грустно.  — Если ты не заметил, мир летит в Закат и мне сейчас не до себя.  — Это видно, зато мне до тебя! Я понимаю, что ничего не могу сделать…  — И всё равно делаешь, — рассеянно отметил он, — хотя я не просил. Такое трудно не оценить… Рано или поздно всё закончится. Запьём и забудем… Или не забудем, неважно. Времени на излишнюю сентиментальность сейчас попросту нет.  — Да, — иссушающая правда веселее не сделала. — Воистину. Обниматься не будем, на войне как на войне, всё не в порядке… Если сейчас и суп холодный подадут, я впаду в уныние!  — Кошмар какой, — Рокэ, диво дивное, почти улыбнулся. — Этого ещё не хватало. Унывающий виконт Валме звучит хуже конца света. Если тебя утешит, я в порядке, насколько на моём месте можно в нём быть, а теперь сядь наконец нормально и убери с прохода свою многострадальную ногу. Марсель послушно отодвинулся, ойкнув — это ж надо было развалиться, не дай Создатель, кто наступит, он совсем без ноги останется! Нет, Алва всё-таки нашёл способ от него отмотаться, эта его деланая «впорядочность» ещё по дороге в ушах засела, когда хватало смелости спросить, хотя… сегодня в неё верилось.