mon coeur ne sait pas de repos.

      Сколько бы книг не читал Ди, сколько бы словарей по французскому не открывал, а понять отца всё не удавалось. Они читали одно и то же, учили одно и то же. Ди всегда старался успеть за отцом. И порою он даже думал что у него получается, но очередная брошенная в воздух фраза Чеса о прошлом давала понять, что Глэм остаётся всё такой же закрытой книгой. У Ди возникало чувство, что все вокруг знают о его отце больше чем он сам.       Глэм ничего и никогда не делает просто так, это юноша понял уже давно. Он всегда улыбается, но в холодных глазах его видна вселенская печаль. Что послужило поводом печали? Может ли он помочь выбраться, или лишь сильнее потопит в ней собственного отца? Ди всегда будет плестись за ним. Он чувствовал себя самым глупым и наивным ребёнком в мире, он стыдился и плакал, плакал и вспоминал… Лучше не знать ничего лишнего, и выдумать ещё несколько идеальных черт.       Сейчас Глэм сидел прямо напротив.       За столом, повисло молчание. Не то обычное молчание в привычном понимании людей. А то, которое присуще только им двоим. Даже хиппи ничего не говорил, только следил за Ди и Глэмом, как всегда куря что-то лёгкое. Дым лёгкой воронкой кружил в воздухе, заполняя собой пространство. Но никто не возражал, все давно привыкли.       Рыжеволосая постоянно что-то говорила, но Глэму и Ди было не до неё. Ледяные взгляды постоянно то встречались, то наоборот старались избегать друг друга. Сердца стучали так быстро, что казалось могут вот вот остановиться.       Чес заинтересовался сильнее, ему, как и Ди, казалось это простой игрой. У Чеса в принципе была странная философия претворять всю жизнь в игру, и постоянно размашисто делать ходы на удачу. Хиппи незаметно подмигнул другу, мол: «Ну давай, сделай уже что-нибудь».       Глава семейства всё не решался, здравомыслие боролось с чувствительностью. Хэви уже устал слушать мать, но продолжал чтобы не обидеть. Многие решили что из Глэма сегодня и слова не выбить, однако из уст всё же быстрой птицей вырвалось изящное:       — Je suis fatigué de courir, mais tu me fais, (*я устал бегать, но ты заставляешь меня) — он выразил все свои переживания только в одной фразе. Ди понятия не имел насколько тяжело она ему далась, ему казалось что отец снова лишь сделал шаг. Как в шахматах. Викки как и в тот раз ухмыльнулась, но сын быстро дал понять что реплика адресована не ей:       — alors arrête à côté de moi, (*так остановись рядом со мной) — Глэм замер буквально на секунду, широко распахнув глаза. Неприятное осознание пронзило его, и стыд сдавил рёбра. Так Ди всё же знал… Всё понимал.       Чес лишь усмехнулся. Юноша сделал то же самое. Ему было в удовольствие вызывать хоть какие-то эмоции у отца помимо стеклянной улыбки.       — Так… А чё вообще произошло сейчас? — вопросительно посмотрела рыжеволосая сначала на мужа, затем на сына.       — Ничего. Абсолютно ничего, — поспешил ответить Глэм. Ди хотелось смеяться. Стыдно было, но только отцу. Подростка напротив охватил азарт. Он ждал следующего хода от мужчины, но тот не собирался отвечать, чтобы не совершать одну и ту же ошибку по несколько раз.       Так, время до конца ужина прошло в молчании.       Чес предвещал исход, но наблюдать за процессом в сто раз интереснее. Глэм и Ди необычные, может потому и такие занимательные. Обыденная флегматичность мужчины сменилась раздражительностью, всё давило и сковывало. Расслабиться не получалось. Тревожность неприятным комком сдавливала органы, становилось душно.       Непривычно когда твоя способность просчитывать все ходы разом и находить нужную тактику вдруг даёт сбой. Всё рассыпалось прямо перед глазами.

Глаза…

      Как теперь смотреть в такие ощутимо холодные глаза сына теперь? Совесть мучала и ела, смакуя каждый кусочек. Сейчас она казалась самым страшным монстром, и отключить чувства было пределом мечтаний. Он аккуратно шёл к солнцу, и в итоге сломал ноги, так и не добравшись.

***

      Ночь уже укутала город в огромный тёмный плед, украшеный звёздами. Глэм сидел на кухне, привычной улыбки на его лице не было. Никто ещё его так не ломал.       Спать не то чтобы не хотелось — было просто лень. Ночь. День. Какая разница?       Сначала в мужчине бушевал ураган, а потом он стих. И не осталось ничего. Блондин курил всего пару раз по наставлению Чеса, но сейчас вокруг него был лишь густой горький дым. Чёрт с ним.       Сколько бы мужчина на кухне не сидел, а сна всё не было… Слишком много всего случилось за день. Настолько много, что Глэм и не заметил когда к нему успела подкрасться бессонница. Обычно он никогда не мог отоспаться, а сейчас у него впервые не было желания спать, ровно также как не было и бодрости. Ничего не осталось. Только запах табака в кухне, смешанный с запахом кофе.       Сейчас он выглядел изящнее чем когда-либо, его улыбка сошла с лица и Ди смог чётко разглядеть острые черты его лица. Они были настолько выточены, что казалось Глэма рисовали по линейке. Курение, не смотря на обычную педантичность отца, очень ему шло. Тонкие длинные пальцы в бледном свете луны застыли так, словно ангельская безмятежность укутала его, и не было ничего более прекрасного чем момент, когда юноша застал отца в таком положении.       Глэм дёрнулся, чуть не выронив сигарету. Моментально натянул улыбку на свои уста, и глянул на сына. Тот стоял в дверном проёме кухни, не смея мешать.       — Можно зайти? — выпустил слова юноша в пустоту темноты. Отец кивнул, укладывая сигарету в пепельницу. Обычно там лежали лишь окурки Чеса и Виктории. Глэм не ответил, только слабо кивнул, будто не желал сейчас видеть Ди.       Кино, которое они затеяли некоторые время назад кончилось. Так чего же хочет подросток, если прекрасно понимает что от отца ничего не добиться?       Тихими аккуратными шажками сын проследовал прямо к мужчине. Свет от фонарей мягко стелился по коже, давая ей какие-то сверхъестественные оттенки. Глэм ничего не понял, когда сын аккуратно устроился напротив. Его хрупкий длинный стан казался призрачным; глаза словно два сапфира в драгоценной изящности темноты оставались такими же нечеловечными.       Поток мыслей обрывает резкий хлопок Ди по столу. Глэм тут же дёргается, в немом удивлении глядя на сына.       Юноша осматривает отца, и скалится. До конца не ясно что он хочет выразить своим поведением, но темнота сгущает краски, и из этой густоты невозможно выловить суть. Всё кажется таким аморфным и нереальным, что Глэму не сразу удаётся осознать всю нелепость своих действий. Он вцепился в майку сына словно за спасательный круг, слегка оттягивая вниз. Зрачки Ди сужаются от удивления. Что хочет сделать отец? В этот момент становится ясно — Глэм никогда не играл с ним. Все действия это не ходы, а искренние чувства.       Неясное чувство комком застревает в горле и пробирается наружу через слёзы. Глупая картина.       — Ты меня раздражаешь, — шепчет Ди, не до конца разбираясь в том, что говорит. Это было не раздражение, это неясное чувство дымкой ослепило его, пронзая сердце.       Ясность ума не приходила.       — Я знаю, — также шёпотом отвечает мужчина. Как идти дальше было непонятно, руки сами обвили талию мальчишки. Они прижались друг к другу впервые в жизни так жалостно.       Струна оборвалась, стоило Ди сделать ответный шаг. До этого вперёд шёл лишь Глэм.       Осторожной поступью, словно по воде, мужчина на цыпочках подбирался к сыну. Он блуждал руками по спине и жадно дышал в грудную клетку, не давая себе расслабиться. Вся натура рвалась наружу, хотелось покусать, приласкать, и не до конца ясно что именно ему было нужно.       Ночь уже уходит прочь, прогоняя звёзды с тёмного неба и давая свету власть.       — Хватит, — резко говорит юноша, легко хлопая отца по спине. Пыл становится тише. Но всё не угасает.

«ты мне нравишься»?

      Будет звучать наивно и смешно.

«я люблю тебя».

      Слишком серьёзно и непонятно.       Наступает гладкая тишина. Вместе с ней приходит ещё чувство — спокойствие. Глэм впервые в жизни плачет, не скрываясь. Он ненавидит себя за слабости. За то что испытывает. Но эти слабости рвутся наружу, желая показаться самому любимому и желанному существу. Ди молча наблюдает, не понимая что делать. Он кажется себе самым глупым ребёнком на свете. Французский язык это то что помогло им. Это их язык.       — Я болен, Ди, — шептал Глэм прямо в грудь Ди. Сын внимательно прислушивался, — тебе стоит держаться подальше.       Но сейчас не одна французская фраза не могла вытащить из того болота, в которое они залезли.       — Но я не боюсь, — заключил юноша, сжимая рубашку отца в кулак, — я ведь тоже болен.       Ди даже не до конца понимал фразу отца, всё происходящее было настолько до абсурда интуитивно, что нахождение рядом друг с другом казалось невозможным. Юноша успел сто раз пожалеть что пришёл на кухню, и одновременно сто раз мысленно себя поблагодарить за принятое решение.       — Прекрати говорить загадками, — несколько холодно сказал юноша, сдерживая эмоции. Ему хотелось быть сильным и независимым, тем более когда отец казался таким слабым. От подобных слов мужчине стало жутко. Сказать прямо? Да как же он скажет то, чего сам не может понять. В голове пронеслись наставления Чеса, как непостижимая истина. Иногда Глэм жалел, что не закидывается травкой, потому что подобные ситуации были для него самыми мерзкими проявлениями человеческой слабости. Вспомнил своего отца, картинками пронеслись отвратные воспоминания. Он должен быть сильным. Должен…

Но разве сила проявляется в этом?

      — Послушай, Ди… — наконец хватка мужчины ослабла. Он выпрямился, но слёзы даже не стал утирать. Словно и не плакал. Словно ничего не было, — я буду казаться самым мерзким тебе человеком.       Сердце юноши пропустило удар.       — Ты можешь возненавидеть меня.       Второй.       — Но…       Третий. Заветные слова уже звучали в голове как мантра. Как отче наш, как самое важное что есть в жизни. Глэм метался, стараясь собраться. Это казалось невозможным. Стоит ли говорить?       — Ты… Очень важен для меня.       Наконец. Не те три сентиментальных словечка, но тоже многого стоит. Сколько же слышалось искренности и нежности, которая незаметно поглотила и Ди, заставляя отойти от своего образа. Он застыл, а затем подался вперёд. Взял руку отца, прижал к собственной щеке; безумно нежная бледная кожа касалась его, красота небес снизошла, не давая сосредоточиться ни на чём. Всё это время он пытался дотянуться до отца, а теперь он совсем рядом — позволяет касаться, не отталкивает и сам не отходит.       — Я люблю тебя, пап.       Вот и конец сентиментальщины. Им не нужны были поцелуи в знак взаимности, потому что её не было. Они любили по разному. Было больно и в то же время так хорошо, как никогда не было. Формальности и расстояние пропали, оставляя их с немым теплом, заставляя болеть вместе разными болезнями.       Безмерное уважение Ди осталось, но теперь когда отец так близко он терялся и не понимал нужно ли целовать руки в знак преданности.       Они думали что погубят друг друга, но на деле получили больше чем желали. Слёзы на лице высохли. Наступало утро, медленно светлело и солнце сжигало ночь в своих белоснежных лучах пасмурности.       — Пора спать… — без улыбки произнёс отец. Ди глянул на него и выпустил ладонь мужчины из своей.       Так, они разошлись. Они не знали что ждёт их завтра и что будет после. Но сильные чувства побуждали жить, и этого им хватало…