отсутствие чего-либо в твоей душе

Кроули тащит его в постель. Кроули говорит: давай поможем друг другу. В божественную помощь никто из них уже не верит. Она плюнула и сказала, мол, давайте как-нибудь сами. Она сгенерировала плохо прогружающиеся текстуры, лагающих персонажей и рандомный набор бредовых идей, чем тебе заняться. Кроули, вот, выпали фальшивые терзания и желание поставить на колени на уровень своей ширинки одного бывшего собрата. Да-да, прямо так и написано. Он проверял. Потому что любовь и всё-такое. Так Кроули говорит веков пятьдесят-шестьдесят назад. А потом находит оправдание получше, когда решает пообщаться с душами классиков, которые непременно спущены в ад. Ему говорят, что все чувства мертвы. Ему говорят, что не было, нет и не будет на свете существа, протаскавшегося по земле больше лет двадцати и не имеющих трупных пятен на совести. Ему говорят, что пытаться добиться хоть чего-то от ангела в области души — дело загиблое. А так как это преисподняя, пускай и с неплохими душами в этом отсеке, ему советуют переспать с ангелом. Потому что ему по должности положено иметь синдром спасателя, а что демону стоит наплести жалостливых историй о проблемах душевных? А потом наступит волшебное исцеление только с помощью этого самого ангела, и он будет искренне верить, что он особенный и только он сумел помочь, исцелить, спасти. Поднимается Кроули с настроем ещё хуже, чем приходил. Потому что уже заранее знает, что ни черта не выйдет. Потому что плевать Азирафаэль хотел и на его проблемы, и на хэппи-энд в конце, где все счастливы и получили по заслугам, кто как наработал. Кроули уже сросся с мыслью о том, что любит Азирафаэля. Она вытекла из раскроенного падением черепа и осела около рёбер, перепачкала бёдра и склеила альвеолы. Она стала им самим. Здравствуйте, я Энтони Кроули, и я люблю Азирафаэля. Неприятно познакомиться, Кроули и моя влюбленность в ангела, добрый вечер. Я не рад вас видеть, но не хотите ли взглянуть, как на мои размышления о том, почему ангелы, на самом деле, не умеют любить? И весь этот дрянной мир уже понял и хочет заткнуть ему рот. Потому что хватит уже, все всё поняли. Все, кроме этого самого ангела, — шипит Кроули и продолжает методично заливать в себя алкоголь. Никто ему ничего не обещает, но, кажется, обида может растворяться в спирте, но только в качественном. Кроули тащит его в постель. Кроули говорит, что ни черта не чувствует. Азирафаэль забывает упираться, когда слышит это. Хлопает глазками, убирает руку, которой отпирался от демона. Точнее, пытался, ибо противостоять Кроули, который что-то задумал на физическом уровне, бесполезно. Не будем вдаваться в историю и уточнять, что ангел уже давно перестал разделять свою должность, обязывающую оказывать сопротивление силам зла, и личную привязанность. Судья бы из него отвратительный вышел — пристрастный и эмоционально-нестабильный. Азирафаэль выражает собой удивление в высшей инстанции и просит добавить немного конкретики: что значит «ничего не чувствуешь»? — Ничего. Совсем ничего. Тишину знаешь? Так вот — это я выдумал и из души своей достал, — и непонятно, шутит или нет. Правда ли, что его ментальная составляющая окончательно поехала или терпит ещё? В теории ведь ангел мог помочь. Очень теоретически, очень. Курсы юных психологов он пока счастие посетить не имел. — Дорогой, ты ведь не можешь абсолютно ничего чувствовать. Это невозможно попросту! — А кто сказал? Богиня твоя или кто поавторитетнее? Азирафаэль глотает обиженную попытку потребовать хоть немного уважения к бывшему начальству. Это бесполезно — даже он уже понял. А после кривится — дошло кое-что, и ангел тут же в этом перепачкался. — И давно это у тебя? — интересуется осторожно, с непонятным выражением лица. Вопрос уже явно вылез за грани простой вежливости, как и вся ситуация, но, видимо, очень хотели его туда запихнуть. — Целую вечность, ангел, — смотрит выразительно и руку сжимает всё сильнее. — И что ты хочешь? — Азирафаэль будто весь сжимается. Кажется, догадывается. — Почувствовать. И дальше то ли у ангела напрочь отсутствует реакция, то ли демон перемещается слишком резко и быстро, что даже мельчайшим движением зрачка не уследить, но Азирафаэль оказывается совсем рядом с Кроули. И он, черт возьми, не ощущает расстояние. Уже никакое: ни подобающее обычным знакомым, ни приближенно-дружеское. Его между ними нет. Кроули решает за них обоих, лишая пространственной обособленности личности. Всё, ангел мой, теперь у тебя такой роскоши нет, можешь только пытаться не двигаться, оттягивая неизбежное. Кроули тащит его в постель. Кроули говорит, что истина в изгибах его тела. Ангел морщится от пошлости фразы и от способа её передачи: Кроули не удосуживается хоть немного голову откинуть. Почти касается губ. И смотрит прожорливо, нагло, оголенно. У Азирафаэля душа трещит по швам, когда его одевают таким взглядом и рассказывают, что только он может помочь. Он не может, черт возьми, спокойно выслушивать рассказы о мучениях. Даже от демона, который открыто признаёт, что он бесчувственная скотина, и предлагает на радостях от этого известия переспать: Он же ангел. Он же должен помогать. Даже тем, кого Богиня в черный список занесла. Даже тому, кого и другом-то сложно признать. Кроули говорит много: уходит в рассуждения про чувства, а точнее — их отсутствие, пытается вплести философию отрицания всего и упирается в потребность чувствовать. А иначе его ждёт неминуемая гибель естества. Азирафаэль слушает его с ужасом. — У демонов разве есть эмоции? Я понимаю, что могли остаться в качестве атавизма, но откуда такая необходимость в них? Кроули морщится и говорит, что без страстей мир ужасно постный — хуже выпечки на воде. Ангел бы поспорил, что таким образом сладость не испортишь, но его аргумент вряд ли бы приняли. У него есть замечание куда важнее. С каких пор секс стал спасением? Разве не любовь эту функцию выполняла? — Любовь — высшая инстанция. До неё ещё скакать и скатать, поэтому начинать нужно с малого, — юлит демон и вылизывает собственные губы, а явно хочет делать это с губами напротив. Становится откровенно душно и тошно. Вся ситуация смехотворна и неоригинальна веков эдак десять, а актеры совершенно не вывозят собственные роли. Азирафаэль чувствует, как Кроули распускает руки по его телу, и ёжится. — А если не сработает? — у демона наглые ладони, и они ползут в противоположные стороны: одна спускается непозволительно низко, другая — до неприличия высоко. — Попробуем снова, — скалится Кроули и подаётся вперёд. Физическое сердце Азирафаэля всполохом вскидывается, почти доставая до горла, но демон не касается его губ — он заводит лицо дальше, останавливаясь языком около ушной раковины и вжимаясь телом. Как будто хотел раздвинуть суставы и бесстыже вместиться внутрь. Хотя, почему как? Он бы мог, оказываясь меж костей, остаться с ангелом навсегда, стать его сутью. Больше, чем любое описанное чувство и душевный порыв. Больше, чем можно выразить языком тела и словами — тем более. Больше, чем весь существующий мир, но меньше ангельского — иначе не вместиться. И Азирафаэль слышит, почти интуитивно ощущая второе, как в теле напротив бездушно бьются два сердца: физическое от душного возбуждения и метафизический орган истинной формы. От его, ангельской близости. Бестелесного естества и образа. И Азирафаэлю хочется, запустив руки по локоть в чужую грудную клетку, вытащить биение наружу, извернув приемлемым выражением — чувствами. Ведь это чувства, обращённые к нему, восхваляющие его, превозносящие и восхваляющие его, Азирафаэля. Он хочет ему помочь. Ради галочки в графе «хороший ангел». И немного ради собственного эгоизма. О своих собственных чувствах он даже не заикается. Быть может, их тоже попросту нет. Кроули хочет переспать с ним. Ради своей перебродившей любви. И немного ради удовлетворения самых отвратительных инстинктов. Ведь после первого раза куда легче держать себя в руках. Кроули тащит его в постель. Ангел послушно следует за ним.