Кто убийца?

      Этого не могло быть на самом деле. Есеня могла поклясться, что буквально пару секунд назад она видела, как за углом скрылся человек, до мелочей похожий на Меглина. Но Меглин рядом с ней, точно так же шокирован, как и она сама. Значит ли это, что у них начались коллективные галлюцинации?       Это не реально. Кажется, Есеня произнесла это вслух, шёпотом, как мантру. Это не реально, это не реально. Им просто нужен отдых. Или врач. Или и то, и другое, только ради всего святого, остановите этот кошмар! Стоило только бросить отчаянный взгляд на напарника, как надежды принялись таить с завидной скоростью. Ему не было дело до её паники. Есеня видела во взгляде следователя неподдельное удивление, но, будь она откровенна сама с собой, призналась бы, что хотела бы увидеть страх. Это эгоистично. Но тогда Стекло бы знала, что боится не одна. Почувствовала бы нужное единение, не только на словах — на ментальном уровне. — Ты куда? — Есеня дёрнулась, когда Меглин слишком резко поднялся и явно собрался идти в направлении, где скрылся двойник. Мужчина обернулся, неохотно, точно не хотел отрываться от преследования, и посмотрел на напарницу, как на полную дуру. Стекловой так показалось. Или нет: она и сама ощущала себя идиоткой, что несказанно действовало на нервы. — Ты ведь не собираешься идти туда? — Почему? — Потому что, — да, достойного аргумента у Есени не было, кроме жуткого чувства, поселившегося в груди, — потому что это не настоящее. Ведь так? Мы оба помешались, и теперь нам кажется то, чего нет… — Ты Меня Не Поймаешь — его тоже нет? Слова застряли в горле прежде, чем вырвались наружу. Подобно рыбе, выброшенной на сушу, Есеня открыла и закрыла рот. Ощущение неудобства и гнева на саму себя никуда не делось, но возразить было нечего. ТМНП есть. Он реален. Он существует так же, как и другие преступники. Извращённые, больные люди более, чем реальны. Иногда Стеклова считала даже себя не настолько реальной, сколько настоящими были все эти проклятые маньяки. В этом был смысл. Есеня должна была поймать его, чтобы найти хоть капельку себя настоящей. Она встала, стараясь держать голову прямо, но беглый взгляд выдавал её неуверенность с головой. Ну и позор! Будь она на допросе с подозреваемым, всё бы пошло коту под хвост. Стоит им увидеть страх, как это действует на них подобно свежей крови на акулу. Стоит ли ей бояться за свою шкуру сейчас? Одна из этих акул сейчас рядом с ней. Или нет? Когда, черт возьми, она стала так сомневаться? — Хорошо, — девушка торопливо кивнула, как бы капитулируя перед напором напарника, — хорошо, ладно… Нам стоит поторопиться, да? Выясним, что за придурок, а потом свалим туда, где, ты говоришь, будут новые преступления. Ответа не последовало, но почему-то это этого было легче. Не услышав ничего, Есеня поняла по одному только взгляду, что Меглин благодарен ей за оказанное доверие, хоть и не выскажет это вслух. Возможно, она совсем чокнулась. Но если этот двойник может быть ниточкой к Непоймашке, им нужно попробовать. И вот они снова как две полицейские ищейки. Несмотря на то, что Стеклова была уверена, что двойник давно скрылся, пока они препирались, в дальнем углу улицы снова мелькнул подол бежевого плаща. Для Меглина это было зелёным сигналом. Стоило признать: преследование вместе с Меглиным превращалось в подобие охоты. Даже если цель — мразотный преступник, Стеклова понимала, что в процессе она начинала ощущать что-то вроде…адреналина. Как когда охотник загоняет раненого оленя в тупик, чтобы выстрелить в висок. Неужели это то, что Меглин чувствует всегда? Тогда, пожалуй, можно понять его стремление прикончить гада своими руками. Это приводит в бешенство, когда твой трофей отбирают у тебя прямо перед… Стоп. Она не должна так думать. Что за бред? Стеклова, стоп, ты сходишь с ума! Но так приятно сходить с ума вместе, не так ли? С Женей такого не было. И не будет.       За размышлениями Есеня едва не врезалась в спину напарника, когда тот вдруг остановился. Выглянув из-за его плеча, девушка увидела то, что напрягло Меглина: двойник, кем бы он не был, остановился и стал оглядываться по сторонам, будто искал кого-то. Конечно, он мог высматривать своих преследователей, но выглядело это так, будто незнакомец специально остановился, чтобы убедиться, что горе-охотники всё ещё идут за ним. Как за белым кроликом. На таком расстоянии можно было даже разглядеть смытые черты лица. Мужчина, одетый в бежевый плащ и темную кепку, был моложе Меглина, очевидно, по-настоящему блондин, высокий. Те, кто знали Меглина достаточно близко, без труда признали бы в этом переодетом мужчине самозванца. Вот только обычные люди знать не знали Меглина, поэтому, обладая памятью исключительно на примечательные вещи вроде плаща и кепки, они не могли разделить «оригинал» и «подделку». Двойник вдруг дернулся, точно напуганная треском ветки птица, и, махнув взглядом по своим преследователям, рванул прочь. Этот взгляд точно электрический заряд вонзился в голову Есени. Она вдруг решила для себя, что если они сейчас остановится, то никогда не поймают настоящего убийцу. Было в этом мимолетном взгляде что-то первобытное, дикое, от чего скручивало живот и сжимало в тиски ребра. Почти одновременно с двойником Меглин сорвался с места, чтобы продолжить погоню…       Есеня поняла, что что-то не так, спустя десять секунд, когда мужчина остановился, точно наткнувшись на невидимую стену, а затем плавно осел на землю. Точно в замедленной съёмке, нервно подумала Есеня. Ладно, тогда она не думала. Ей стало страшно.       У неё, конечно, были его таблетки. Без них Быков ни за что не отпустил бы их"на прогулку». Достаточно было затолкать ему в рот горсть этих белых круглешков, чтобы привести ненормального в порядок. Вот только Есеня искренне сомневалась, что сейчас таблетки могут хоть как-то помочь. Меглин лежал на спине и стремительно серел, пока рука его судорожно прижималась к груди, комкая темную рубашку. Его бил мелкий озноб. Если бы Есеня не знала о приступах, то назвала бы это тем самым приступом. Но слабые, но все же имеющиеся познания в медицине, а так же элементарная наблюдательность недвусмысленно подсказывали девушке, что дело тут несколько не в отсутствии таблеток. Буквально упав рядом с напарником на колени, Стеклова выхватила из дорожной сумки недавно купленную бутылку с водой и плеснула ее на лицо Меглину. На курсах БЖД*, конечно, давали много советов, вот только все они, по существу, сейчас бесполезны. Таблетки нитроглицерина у неё нет, скорую вызывать немножко поздно. Надежда на то, что всё пройдёт (серьезно, наивная?) само, таяла с каждой секундой, когда оттенок кожи мужчины приобретал все большую схожесть с кожей трупа, а дыхание напоминало свист чайника. И вот она снова ничего не может сделать. Вроде бы, все изменилось. Они изменились. Все абсолютно не так, и Есеня больше не так девчонка, входящая в стопор при малейшей внеплановой ситуации. Она своими руками откачивала одного молодого опера и делала массаж сердца умирающему ребенку. И вот, она снова будто бы в мрачном астрале, липком, как смола. Из неё не выбраться; Стеклова не может двигаться, лишь смотрит с ужасом и оцепенением, как перед ней, на этой поганой станции, снова умирает ее Родион. Неужели это лимб? Она заключена в порочный круг и вынуждена раз за разом переживать его смерть? Если нет, то почему она не может заставить себя двинуться с места, побежать за помощью или сделать хоть что-то, что поможет выжить? Не осознавая особо, что она делает, Есеня вдруг со всей дури залепила звонкую пощечину мужчине. Ладонь тут же вспыхнула, но кожа на щеке хотя бы слегка порозовела, что, как бы это не звучало дерьмово, заставило Есеню начать хотя бы двигаться. Но вместо этого она заорала: — Не смей меня бросать! Не смей, слышишь? Не смей меня снова бросать, сукин ты сын!.. И снова. И снова, и снова, и снова, пока голос не охрип от бессмысленного крика. Вот она вся: взрыв, не оставляющий ни кого-либо, ни её саму. Стеклова падала в черную дыру, но продолжала выкрикивать угрозы или проклятия — кому, неизвестно. Видимо, самому Творцу, за то, что так неоригинально очернил судьбу маленькой Есении. И если бы он сейчас попробовал снова забрать последнее, что у неё осталось, она бы взорвалась, как сверхновая звезда. Ведь сейчас — о, Стеклова понимала это с болезненным скрежетом — она не могла потерять Меглина. Не сейчас. Ни когда-либо ещё. Потому что руки сейчас вцепились в запачканный плащ, точно норовя разбудить напарника от дурного сна. Словно боялась отпустить самое дорогое, что у неё осталось. Не Женя. Ни кто-либо ещё. О, боже, Есеня себя ненавидела за лицемерие, а потому так приятно-болезненно было избавиться от маски, омыв свое лицо искренними слезами. Так неприятно порой осознавать, что ложь, сказанная когда-то, это ложь, сказанная самой себе. Однажды, встав раньше Жени, Есеня подошла к зеркалу. Со сна ещё не перестали бегать темные линии перед глазами, изображение казалось слегка размытым. Но стоило присмотреться — и Есеня отшатнулась, едва сдержав крик. Вместо её лица в зеркале отражалась Оля — родная мать. Вот только ничего материнского в её выражении лица не было. Губы, плотно сжатые в бескровную линию, расширенные зрачки и совершенно маниакальный взгляд. Только потом, проморгавшись, Стеклова заставила себя думать, что видела саму себя, просто более уставшую, чем обычно. Но это было ложью. Она видела ту, в которую она превращается, скрываясь за всеми этими идиотскими масками. Будто ей всё равно. Но ей не всё равно.       Она очнулась только когда струя ветра ударила по лицу каким-то мусором. Метнув взгляд влево, Стеклова наткнулась на Меглина, прислонившегося, как и она, к стене дома. Есеня ощутила себя плавающей в невесомости и неизведанности, где Меглин — лишь часть её воображения. Рука даже невольно потянулась к плечу мужчины и, прежде чем Есеня осознала это, коснулась поверхности плаща, через которую можно было почувствовать фантомное тепло тела. Живой. Меглин не обратил на это никакого внимания, хоть Есеня и поняла, что он чувствует её близость. Вероятно, ему нужно было прийти в себя. Ей тоже. Ветер подул чуть сильнее, поднимая в воздух городскую пыль. Сквозь щели редких домов просвечивало красное солнце — признак того, что вскоре будет тепло, а на улицах появится чуть больше людей, верящих во что-то хорошее. Придётся снять толстовку, мелькнуло в голове девушки, а она так не хочет этого делать. С недавних пор татуировка стала болезненным напоминанием самой себе, да и появилось нездоровое чувство сокрытие своего тела. Будто никому не было дозволено видеть её плечи, шею, грудь. Впрочем, если действительно станет жарко, придётся отдать предпочтение лёгкой кофте. Что до Меглина, то он не расставался с излюбленной одеждой даже в лютый мороз. Каким-то образом он и жару терпел стойко. Пододвинувшись поближе, Есеня тихо осведомилась: — Ты в порядке? Ответ последовал не сразу. Когда мужчина заговорил, его голос напоминал сломавшийся механизм, но звучал он ровно. — Были сомнения? — нотки приглушённой иронии заставили Стеклову тонко улыбнуться краешком губ. Они снова недолго помолчали, каждый наслаждаясь удивительной тишиной, в которую вскоре так некстати вгрызся звук поезда. Становилось чуточку прохладно. — Я же говорила, — вдруг брякнула Есеня. Меглин повернулся к ней. — Я же говорила, что ты более живучий, чем кажешься на вид. Ну, в смысле… Наверное, я и не хотела сердце искать. Ну, знаешь… Не хотела этого. Ай, черт… Девушка умолка, не зная, что сказать. Она ляпнула глупость, и теперь её жгло чувство того, что она сказал лишнего. По крайней мере, в ответ не послышалось ни осуждений, ни ехидных замечаний. Это можно было трактовать и как хороший знак, и как плохой. Может быть, следователь сейчас ухмыляется в бороду, почти также, как раньше, когда Стеклова ляпала наивную чушь. Или проклинает её. За то, что не добила. Это — самый нежелательный виток событий, о такой вероятности Есеня старалась не думать. Или не хотела чувствовать вину за содеянное. Что, возможно, ещё хуже. — Прости. Лучше бы я… — Не промахнулась, — закончил за неё Меглин. Это не то, что она хотела сказать. С языка почти сорвалось «лучше бы я молчала», но вариант, высказанный мужчиной, заставил Стеклову прикусить язык. Строго говоря, надо было бы разуверить его в этой чуши.....Но Есения молчала. — Я и сам об этом думал, — прервал неловкое молчание девушки Меглин. Его пальцы крутили сухой лист, зацепившийся за плащ из-за ветра. — С моей стороны эгоистично было заставлять делать это тебя. Я хотел быть уверенным в том, что это будешь именно ты. Бергич потом нёс абсолютный бред про выживание и снисхождение свыше. Я не замечал за ним религиозности, ну, ты знаешь. Врачи — циники. Как и менты. В общем, нёс он этот бред с завидной регулярностью, но вот, что я запомнил из всей этой околесицы. Он издал звук, похожий на хриплый смех. Взгляд мужчины был направлен куда-то вдаль. Он не обращал внимание на Есеню, а она неосознанно подсаживалась ближе, впитывая каждое сказанное слово, и молчала. — Я выжил зачем-то. Для чего-то. Думал раньше — ну бред. А теперь — вдруг смысл есть в этом?.. Есеня подалась вперёд, с ещё большей жадностью вслушиваясь в чужую ровную речь. Своё же молчание душило, зачем-то заставляя сердце колотиться в бешеном ритме. Листок сломался, рассыпавшись в руке на мелкие пылинки. Родион стряхнул их на асфальт, позволяя потеряться в городской грязи. — Теперь я знаю. Я выжил, чтобы остановить Ты Меня Не Поймаешь. И я это сделаю. Слова осели на подкорку сознания Есени и унеслись прочь вместе с новым, прохладным ветерком. Меглин повернулся к напарнице и улыбнулся, по-родному ехидно, но по-чужому устало. Будто это было лишь его искажённое отражение, как тогда, после поимки Стрелка. Даже обидно стало от того, что следователь снова прятал себя за не слишком старательно сшитыми масками. Есеня искренне считала, что время, когда они прятались за масками, покончено. Теперь всё снова изменилось, как в калейдоскопе, и она, Есеня, опять не знала, как ей себя вести. Кем она являлась? Напарницей больного на голову следователя? Ищейкой с чутьём на маньяков? Любящей женой и матерью? Изменщицей и полной сукой? А может, всё вместе. Есеня не отрицала. Её тошнило от самой себя. И всё же, в сердце точно вонзили осколок, когда откровение следователя проникло в уши девушки. Даже самой себе она не хотела признать, что желала услышать совсем другое. Не позволяя разочарованию даже намеком проскользнуть в голосе, Стеклова в точности повторила улыбку Родиона, с уверенностью хватаясь за протянутую ей руку. — Чё расселась? Поехали? — Поехали, — и впрямь, как раньше. Лгут красиво. — Если следовать твоей логике, нам нужно… В Михайловск? Меглин кивнул, будто ни секунду не сомневался в ответе. — И, ещё… Около машины, задержав его за рукав, Есеня заставила себя взглянуть в янтарно-карие глаза, так сильно напоминающие сейчас плещущийся коньяк. Она боялась того, что должна сказать. Боялась, потому что не могла найти основания своим словам, боялась ошибиться. Однажды она совершила ошибку, вонзив нож в грудь того, кого, черт возьми, она не хотела терять. Как не наступить на те же грабли? Есеня не знала. — Я тебе верю. В груди что-то ухнуло. Будто свалился тяжелый камень в глубоки-глубокий колодец.

***

На улице было темно. Ночь преподнесла сюрприз в виде последних тёплых сумерек и безоблачного неба, на котором можно было разглядеть все известные человечеству созвездия. Ярко сияла большая медведица, игриво мерцала малая. Возвращаясь в детство, можно было бы лечь на траву и сосчитать, сколько звёзд погасило на этот раз, сколько сорвалось вниз. Обязательно загадать желание, если блёстка прочертит на черной атласной поверхности блеклый след. Трава шуршала, приятно напоминая о том, что эта ночь могла бы стать самой особенной. Но эта ночь была не для Есении. Для нее существовал лишь прохладный пистолет, тянущий руки к земле, шершавая кобура и нервы, натянутые в тонкую нить — Послушай, если мы ошиблись… — Он здесь будет, — прервал её Меглин, не отрывая взгляда от невидимой цели. — Ты сказала, что веришь. Да сказала, нервно усмехнулась в мыслях Есеня, но не думала же она, что спустя только сутки пожалеет об этом, сидя в кустах в засаде. Кажется, безумие напарника не только не отступило, но ещё и усилилось. План заключался в следующем. По предложению Меглина, следующее преступление должно было свершится в городе Михайлов. Именно там долгий год назад маньяк с добрым видом воспитателя убивал и хоронил невинных детей под берёзами. Такое вряд ли возможно забыть. Тот, кто примерил внешность Меглина, должен был появиться здесь, вот только никого на пыльной дороге не наблюдалось. Сомнения закрадывались ещё и потому, что бывший «Романтик» ныне превратился в обветшалую разруху, лишь внешне сохраняя вид здания. Обгорелые колонны и лестница в лунном свете создавали жуткий эффект, а выбитые окна напоминали провалы глаз в черепе. Они пробыли здесь половину дня, но ничего так и не произошло. Мимо иногда проезжали машины, гавкали бродячие собаки, а один раз прямо на обугленной лестнице подрались вороны. Кроме этого, никаких «посетителей» не наблюдалось. — Родион, — позвала Есеня спустя некоторое время, — послушай, ну, может, он изменил траекторию? Может, мы ошиблись, и он не идёт строго по хронологии наших дел? Меглин одарил напарницу неодобрительным взглядом. — У тебя с логикой всё в порядке? — Вопрос риторический, полагаю. — «Полагаю»! — передразнил Есеню следователь. — Ты веришь мне или нет? — Верю! — огрызнулась Стеклова, уже не зная, куда деть себя от гнетущего чувства неудобства. — Но мы даже не знаем, кого ищем! — Этот подражатель, кем бы он ни был, не убивает. Видела? Нет, не видела. Потому что не убивал. Есеня зажмурилась, пытаясь насильно скомкать все мысли в кучу. То, с какой скоростью Меглин изменял тон голоса от прерывисто-нервного до спокойного и ровного, сбивало с толку. Начинала болеть голова. — Тогда кто убил в Липецке? — Другой. — Значит, мы ошиблись, связав это в серию? — Значит, смотри туда.       Резко замолкнув, Стеклова проследила за взглядом следователя и наткнулась на то, от чего сердце забилось быстрее, предвкушая что-то. В тени от громоздкого полуразрушенного здания мелькнули тёмные силуэты. Они двигались дергано, как тени от трепещущего пламени свечи, двое из них налегке, третий — с дорожной сумкой за плечами. Тот силуэт, явно мужской, что был покрупнее, махнул рукой, и двое остальных тут же рванули к кустам. Через пару секунд они выволокли оттуда отчаянно упирающегося человека. Правда, он был связан — точно в темноте было не разглядеть, а его рот наверняка что-то затыкало, так как несчастный лишь приглушённо мычал. Критично осмотрев бывший «Романтик», главарь что-то сказал тому, с дорожной сумкой, и тот стал копошиться в ней. Из сумки человек извлёк верёвку.       Увидев содержимое сумки, пленник задёргался ещё более отчаянно. Вот только это лишь завело преступников ещё сильнее. Они даже не собирались угрожающего встряхивать свою жертву или как-то запугивать. Кажется, они наслаждались бессмысленным её трепыханием и ощущением собственной вседозволенности. Когда лунный свет захватил кусочек «сцены», стало ясно, что трое присутствующих, включая жертву — мужчины. Одна из преступников была женщина. Она удачно скрыла своё телосложение за толстовкой, напялив на голову капюшон. И всё же, движения и повадки выдавали в ней представительницу женского пола.       Главарь вместе с женщиной накинули верёвку на выступы между колоннами, создавая импровизированную сеть, призванную держать жертву в тисках. Догадавшись об этом, Есеня дёрнулась из укрытия, но Меглин крепко схватил её за запястье и рывком утащил обратно. — Ты видишь, что происходит?! — возмутилась девушка. — Они сейчас повесят его и… Это что, бензин?! Из кустов женщина и впрямь тащила канистру. Они подготовились серьёзно и не упустили ни одной детали. — Знают. Знают, всё знают. Мелочи знают. — Это как-то сейчас нам поможет?! Меглин проигнорировал выпад. На пару секунд показалось. что он вновь ушёл в себя. Мужчина что-то бормотал, усмехаясь собственным комментариям. Это выглядело жутко, но глаза следователя выражали холод, и этот дииссонанс вводил в ступор. Должно быть, мельком подумала Есения, вот что ощущали те, кому доводилось в первый раз говорить с Меглином. Они слушали его голос, интонации, порой язвительно-шутливые, порой отстранённые или грубые, но всегда эмоциональные. И только глаза вгрызались в самую плоть, заставляя слова застревать в глотке. Есеня успела отвыкнуть от этого ощущения, но, похоже, напарник резко решил воскресить в ней эти не лучшие воспоминания. — Они знают всё, — повторил Меглин чуть более ровно, — это закрытые дела. Но они знают. Внезапная догадка заставила Есеню буквально подпрыгнуть на месте. — Так значим, им кто-то слил информацию?! Ты хочешь сказать, это кто-то в органах? Он ближе, чем ты думаешь, пронеслось в мыслях. Может, ТМНП уже был у неё перед глазами! Дышал одним воздухом, шутил, разговаривал. От этого Стеклову передернуло. Если это так, то она должна выкурить черта из табакерки. Мужчина держал жертву, пока женщина привязывала к рукам и ногам концы веревки. Несчастный трепыхался, но уже не так сильно, очевидно, ощущая свой близкий конец. — Почему мы ждём? С руками было покончено. Придавив жертву к бетонному полу, мужчина фиксировал пленника в одном положении, а женщина связывала ему ноги. Положение пленника напоминало распятие. Вполне возможно, что в этом и был сакральный смысл для преступников. К ним подошёл третий соучастник, и их диалог ознаменовался активной жестикуляцией. Есения готова была возмутиться. Жизнь жертвы висела на волоске, а они бездействовали. Сидели в чертовых кустах, любовались небом или чем ещё, смотрели, как трое убийц оглядываются по сторонам, будто в поисках… Стоп. Стеклова застыла, поражённая внезапным открытием. Она скосила глаза на напарника, желая убедиться, что тот не смотрит на неё, как на умалишенную идиотку. Меглин и впрямь на неё смотрел, улыбался краем губ, не скрывая охотничьего азарта, когда добыча, особо верткая и шустрая, застряла в капкане. — Они, что, — шепотом уточнила Есеня, — ждут подкрепления? — Мужчина неодобрительно поджал губы. — Они ждут… Нас? Замороженная догадкой, Есеня уставилась на то, что в её представлении постепенно превращалось в театральную сцену: жертву поднимают к крыше, перетягивают ей руки, вот трогают канистру, откручивая крышку. Они делали это медленно, точно тянули время. Они ждали, что их остановят. Они не собирались просто убивать. Теперь-то картинка постепенно стала складываться воедино. Тогда, на вокзале, мужчина, переодетый в Меглина, был там с одной лишь целью — заменить настоящего, опаздывающего следователя. Подражатели не собирались вершись суд от их лица, они лишь освежали в памяти прошлые дела, вот только делали это прилюдно, точно стараясь продемонстрировать это всему народу. Они не хотели убивать просто так. Женщина что-то крикнула напарнику. Они стали выливать содержимое из канистры под ноги жертвы. Пленник затрепыхался, как мушка в паутине. Меглин махнул рукой: — Пора.       Ночь разорвали звуки человеческой звериной природы. Кусты, смятые под ногами, смиренно склонились к земле, когда оперативная группа выскочила из темноты, как черти из табакерки. С поблескивающими огнестрельными, в шлемах, в которых отражался лунный свет, они были похожи на стаю гиен. Впрочем, подобное сравнение Меглин считал довольно оскорбительным. Не питая особой любви к большинству людей, следователь снисходительно относился к животным, порой даже порываясь завести кого-нибудь. Останавливало одно — не кактус же, кормить надо. Гиены, по мнению Меглина (и, конечно, научных книг), являлись умными созданиями, для которых свойственна особая стратегия выживания, уникальная иерархия и забавная внешность. Гиены были умнее, чем вся эта рать с автоматами наперевес, и только их стайное положение и скрипы ботинок на манер повизгивания роднили их с пятнистыми животными.       Подражатели были готовы к атаке, поэтому, не дожидаясь предупреждений, они рванули с места не свершившегося преступления. Но побег их выглядел довольно вяло: все трое будто бы разом потеряли способность ориентироваться в темноте, и поэтому они натыкались друг на друга, как слепые котята, спотыкались о корни в земле и осколки разбитой лестницы. Один из подражателей вдруг завопил, хватая в руки неизвестно откуда взявшуюся арматурину, чтобы замахнуться на ничего не подозревающего Иваныча, умудренного опытом опера, но слишком самонадеянного порой. Удара по макушке не последовало: подражатель выронил оружие из рук и кулем свалился на землю. В темноте сложно было разобрать, но Есене показалось, что его остановила женщина-подражатель.       Всё кончилось на удивление быстро. Когда луна вышла из-за мимолётной тучки, на земле, пригнувшись в смиренном жесте, лежали двое подражателей — мужчина и женщина. Третий валялся неподалёку с вмятиной на виске. Пленника уже освобождали, пока тот тихо скулил и твердил, что он просто шёл домой и он не виноват, что те дети подошли к нему. Отойдя от подражателей и окружившей их группе, Есеня ощутила, как последний паззл не желал вставать на законное место. Она скосила глаза на Меглина. Тот оставался на месте во время всего задержания, и выглядел так, будто всё происходящее нисколько не трогало его. — Они ждали нас. Хотели, чтобы мы их схватили? — девушка нахмурилась, пытаясь прочитать эмоции на лице напарника. — Они не дали своему же убить их потенциальных врагов. Они выглядели профессионалами, но даже не старались убежать. Неужели мы идёт в свою же ловушку? Меглин ничего не ответил, мрачно улыбнувшись. В отблесках лунного света его глаза отливали красным.

***

      Запах жареного мясо, приправленного специями, разбудил Есеню. Она ворчливо сдвинула брови к переносице, не желая пропускать к себе свет, но через секунду резко открыла глаза и села. От быстрого пробуждения слегка замутило. Тут же девушка с досадой вспомнила, почему её может мутить.       Она вернулась домой поздно, когда Женя уже давно был в кровати. Судя по одежде, он не мечтал дождаться жену. Верочка мирно сопела рядом с ним, но Есеня едва ли взглянула на ребёнка. Прошествовав сразу к шкафчику над плитой, она протянула руку к дальнему отделению, выуживая оттуда бутылку «Château d'Yquem». Женя привёз её откуда-то, хвастая уникальными свойствами этого напитка, выдержкой в несколько сотен лет и пряным вкусом. Стеклова слушала это с внимательностью ребёнка, которому читают нравоучения. Откровенно говоря, она считала, что разницы между дешёвым коньяков в железной фляге и дорогущим вином совсем нет. Решив сначала отлить благородный напиток в бокал, Есеня замерла на пару мгновений, а затем отпила прмо из горло, роняя алые капли на грудь. По телу разлилось тепло, но расслабления не было. Бутылка отправилась обратно в шкаф, спасённая на время. Под глазами Стекловой залегли большие тени, но девушку не волновало то, как она будет выглядеть в последующие дни. Быков дал ей выходной, мотивируя это тем, что с заданием она справилась. Вот только Есеня не чувствовала ни малейшего удовлетворения от этого. После ареста подражателей Меглина сразу отвезли обратно в камеру, при этом внаглую проигнорировав просьбу Стекловой. Создавалось впечатление, что все в органах только и делали, что игнорировали Стеклову. Кто такая Стеклова? Дочка Андрея Стеклова. Разве она что-то стоит на службе? Разве она поймала хоть кого-нибудь значимого? Есеня знала ответ — нет, не поймала. И этих бы тоже не смогла, не окажись рядом Меглина. У неё вообще всё сошлось на Меглине и не желало расходиться. Обладая неплохими аналитическими данными, Стеклова будто слепла в присутствии майора. Слепла ли она от тьмы, исходящей от него, или от света? Приходилось искать наощупь. И всё также его голос в мыслях жестко отчитывал Есеню за грубые ошибки, а она покорно исправлялась. Возможно, поэтому она так боялась взглянуть на Меглина-который-выжил. Мужчина не сопротивлялся, когда его уводили. Создавалось впечатление, будто ситуация его вполне удовлетворяет. Он выглядел куда спокойнее, чем был ранее, точно что-то мимолётно в нём изменилось, но Стеклова не могла уловить этих изменений. Меглин не давал повода. Он никогда, в сущности, его не давал, а Есеня всегда велась на немую провокацию. На прощание Родион ей подмигнул. А у неё в груди всё окончательно замёрзло от ненависти к самой себе и того, что она готова разорвать оперов, лишь бы те не выполняли свою работу.       В капле вина отражался электрический свет лампочек. Расфокусированно вглядываясь в тьму за прозрачной лоджией, Есеня пыталась сопоставить нелепый паззл. Преступники не убивали случайным образом. Они знали все детали предыдущих дел Меглина и следовали по его маршруту. Для планирования «дела» им необходимо было время. Соответственно, если они прибывали всегда раньше Есени, значит, их было несколько. Убийство с кистями рук, затем в Липецке — убийцу не нашли и не остановили. Возможно, хороня труп, подражатели намерено дразнили их? Но значит, что на вокзале они уже знали, что Есеня и Меглин опоздают, и намерено сделали так, чтобы люди уже увидели акт спасения. Но зачем? Следующая картина: подражатель убегает, но он — проводник. Он ждёт, что за ним побегут. Это так же и отвлечение внимания, чтобы соучастники или соучастник могли сбежать под шумок. Убийца и спаситель — из одной лодки. Похищение ребёнка — спектакль. До этого были настоящие убийства. Почему в этот раз не так? Потому что они уже вышли на след. Рыбка заметила червячка, надо подразнить. В Липецке они должны были успеть. Но этого не произошло, и убийца поспешил перейти к следующему акту. Женщина, благодарящая за спасение. Женщина, восхваляющая спасителя. Женщина, запомнившая спасителя по внешним ярким признакам. Они должны были запомнить Меглина. Есеня не помнила, как она уснула. Когда она открыла глаза, то воспоминания прошлой ночи безжалостно накинулись на неё, стирая в порошок. Непривычно ощущать себя столь разбито в доме, где всё пропахло уютом. Верочка что-то бормотала в детском креслице на кухне, играя с погремушкой. Женя в фартуке колдовал над плитой. Женя вообще был на удивление хорошим хозяином. Он убирался так тщательно, будто не провёл молодость за сексом и наркотиками, готовил вкусно и разнообразно. Со времени их отвратительной свадьбы на кухне появилось много журналов для домохозяек. Есеня ни один из них не читала, но Осмысловский заказывал новые экземпляры каждую неделю. В одном из номеров он нашёл рецепт аппетитной отбивной в яблочном соусе, со специями из Индии. — Тяжёлая ночка? — не оборачиваясь, спросил Женя. На сковородке зашипело сливочное масло. — Ты и сам знаешь, — Есене не хотелось вставать, но она заставила себя вяло улыбнуться дочке. — Я не слежу за тобой, если ты об этом. Никаких жучков. — Жень, давай с утра не… — Ладно. Будешь завтракать? Глядеть на спину Осмысловского было проще, нежели ему в лицо. От вида еды, сколь бы вкусно она не пахла, тошнило. Паззл упорно менял форму, не желая формировать картинку. Верочка любила паззлы. Она всегда находила нужные детальки, хотя была слишком мала для этого. У неё были забавные курчавые волосы и янтарные глаза. Женя обернулся за яблочным уксусом. — Быков мне звонил вчера, сказал, чтобы я присмотрел за тобой. Но ты же мне этого не дашь, так что… Сковородка зафырчала. Женя перевернул кусок мяса на розоватую сторону. — Личность жертвы уже установили. Это Григорий Моховецкий, младший бухгалтер в местной конторе, а по совместительству — педофил, изнасиловавший и убивший трёх пацанят из приюта, через мост который. «Романтик"-то не восстановили, а детишек куда-то надо. У многих семей ведь нет, вот их туда и пихнули. А приют этот находился в ведомстве у небольшого предприятия, ранее в статусе ИП, у некоего Овсянникова Геннадия Евгеньевича. Моховецкий туда протиснулся в качестве специалиста по работе с кадрами. Ну, а ты сама знаешь, как на таких мелких предприятиях каждый залезает в чужие обязанности. Этот Моховецкий часто управлял и распределением зарплаты, и благотворительными взносами в этот самый приют. Короче, он однажды припёрся в этот приют, а там мальчонка у входа. Худенький, как глиста, майка сползла, в шортах, сопливый весь. И у Моховецкого тут же припекло: чует, сейчас из штанов выскочит, так ему хочется облобызать пацана, а тут директриса приюта выруливает. Он ей деньги всучил и пулей вон. С тех пор зачастил, сладости детям приносил. А потом пропал этот мальчонка. Сейчас его тело ищут, но, думаю, не найдут. Там собаки часто стаями сбиваются. Голодные — просто жуть. Думаю, останки давно у них в брюхах. Золотистые специи легки на подрумянившийся бочок отбивной. Женя добавил щепотку корицы, чтобы придать пряности привкусу. — Они не собирались убивать его. Только создали видимость, — выпалила Есеня прежде, чем мысль опередила язык. Она замолчала, пугливо наблюдая за реакцией Жени. Она сболтнула лишнего, но Осмысловский только пожал плечами. Телефон завибрировал на столе. Есеня покосилась в сторону кровати — свой телефон она оставила там. Женя аккуратно перевернул кусок снова, поставил на меньший огонь сковородку, и только потом чистой рукой взял телефон. Стеклова не слышала, что говорили в динамике, но на лицо Осмысловского упала такая тень, будто он услышал самое жуткое в своей жизни. Уголки его губ опустились вниз, между бровей залегла ложбинка. Когда он сбросил вызов, его взгляд пронизывал Есению насквозь. — Собирайся. Быков сказал тебе быть в отделе через десять минут. Небо потемнело, наливаясь свинцом. Птицы опустились ниже, тревожно взывая друг к другу о надвигающейся грозе. Ветер усилился, болтая кроны деревьев из стороны в сторону, срывая начавшие желтеть листья, раскидывая городскую пыль и грязь по всей Москве. В воздухе застыл аромат мокрого асфальта, но дышать было тяжело, точно влажность смешалась с отравленным газом, уменьшающим шансы на выживание. С каждой секундой тревожность росла, а угроза непреодолимого зла нависала над головой суровой судьбой. В очертании тучных облаков угадывалось лицо с пустыми глазницами, сурово взирающими на смертный мир, полный грехов, обмана и смерти. Возле СК кучей бесхозных овец слепились машины, точно брошенные в попыхах. Сверкали мигалки, которые забыли выключить, стояла скорая помощь, а бесполезно мнущиеся санитары растерянно смотрели куда-то вдаль. Тяжелые капли дождя сорвались Есене на лицо, когда она выскочила из машины, проталкиваясь сквозь плотные ряды. Тяжёлое молчание и прерывистые вздохи утопали в начинающемся шуме дождя. Стеклова застыла, не зная, как сделать вдох и не захлебнуться подступающей тошнотой. Быков смотрел на неё с противоположной стороны. Над лестницей Следственного комитета болтались два изувеченных трупа, сгоревших настолько сильно, что только по более или менее сохранившемуся лицу Есеня смогла опознать задержанных вчера подражателей. На площадке перед СК растекалась кровавой надписью аббревиатура ТМНП.