соскучилась

      Раздолбанные пятиэтажки кренились устало, Юлю давило. Снег падал хлопьями на грязно-серые дома, каша под ногами липла к распадающимся ботинкам, хлюпала угрюмо и противно.              Холодно, сыро, тяжело. Ступни наливались свинцом, но Юля упрямо уходила прочь, едва уже волочась.              Темно. Поздно. Пар вырывался изо рта рваными клубочками, утекая, улетая прочь от Юли. Даже дыхание сегодня ее покинуло, хах.              Юля шла по переулку пустому и бормотала под нос.              - А тем, кто ложится спать — спокойного сна… спокойная ночь…              Давление становится невыносимым, когда безлюдная улица выплевывает ее во двор родного дома. Дома точно падают, наклоняются от тяжести облачных небес. Редкие огоньки в окошках не греют ничерта, Юлю душит слеза и ком в горле.              Снег тает также быстро, как падает наземь; или это теплый снег, или слишком ледяной дождь. Юле бы подкуриться, но сигарета последняя, и ей ее жалко вымочить.              На площадке никого нет, у подъезда хмуро сидит старая дворняга. Этой дворняге лет двадцать уже, ее кормят все соседи, ей каждый раз выделяли новую теплую коробку. Юля чувствует, что завидует собаке, ведь ее саму только что выкинули, как вшивого котенка.              Он говорил раньше: люблю тебя. И она говорила: люблю тебя. Все говорили, но никто не делал.              Лена никогда не говорила, но делала.              В окошке у Лены горит свечка. На ее кухне никогда не бывает новой лампочки, постоянно забывает ее сменить. У Лены всегда были свечки, осталось от прошлой хозяйки два больших ящика. Лена всегда ставила свечку, если она дома.              Юля гипнотизирует ее окошко, стекло чуть дребезжит на промозглом ветру. В неясном свете ей мерещится круглое веснушчатое лицо Лены; от порыва ветра бросает в отчаянную вымученную дрожь.              Смена сезона — такое отвратительное дерьмо, какого свет не видывал.              Пролетает птица, роняя перо прямо на юлькину бедовую голову. Юля берет его двумя пальцами, смотрит печально и роняет слезы. Пушистый ворс слипается и перышко падает из ослабевших ладоней.              Оно черное, и потому на темно-бурую землю, усыпанную окурками, легло просто идеально.              Где-то хлопает окно, звонко ударяясь о сырой кирпич. Юля вскидывает глаза и видит, как свеча на ленкином подоконнике гаснет от потока воздуха с улицы.              Ленины волосы потускнели в тон к окружающей серости, вся она казалась осунувшейся и маленькой, хрупкой. Юля смотрит на нее, поджимая тонкие губы, чтобы не дрожали.              - Ну и что ты встала? Поздно уже, холодно, заходи, - Лена вздрагивает и скрывается за вновь хлопнувшим окном.              Свеча загорается снова. И, наверное, из сотни огоньков этот единственный, который может хотя бы чуть-чуть обогреть замороженное юлькино сердце.              Она плетется до подъезда, машинально нажимает на замке «11» и заходит внутрь. Подъезд пропах чем-то паленым, у соседей опять наверное плита поломалась. Дорога на третий этаж кажется Юле личным покорением Эвереста, ведь каждый новый шаг тяжелее предыдущего.              Каждый шаг тянет ее вниз, точно к ногам подвязывают все новые гирьки с наклейками: «бесполезно», «ты уже всех заебала, Юль», «я бы хотела, чтобы мы никогда не знакомились», «найди нормальную работу, Юль», «пошла к черту, Юль».              Она вспоминала все слова, которые вылетали из ее поганого рта. Все слова прощания, все слова обещания, все слова посыла куда подальше. Она помнит каждое слово, которое прилетало Лене Катиной от Юли Волковой, и это просто отвратительно.              Каждое: Лен, тебе бы похудеть; каждое: Лен, помоги; каждое: Лена, иди ты к чертям, я нормальная. И каждое: можно, я приду?              Юля готова сдохнуть у ее двери, Юля готова никогда сюда больше не возвращаться, Юля готова лечь у ног Лены и понадеяться, что та наступит на чужое горло своими старенькими кедами.              Дверь открыта, сантиметров на десять. Прихожая встречает запахом сырости и темнотой. Лена раньше любила много света, Лена раньше любила много смеяться и воображать себя поп-звездой с плаката. Лена, вообще-то, много чего любила до Юли.              Пахнет мертвечиной, как в квартирах стареньких бабушек, как в палате для обреченных, как на кладбище.              Юлю ведет, она опирается на стену с осыпающейся штукатуркой и оседает по ней, тихо шурша фантиком куртки. Лена появляется в проходе внезапно, принеся с собой запах лета и быстрорастворимой лапши. Ленка всегда пахла летом, видимо, пользуется тем дурацким шампунем из дешевого подарочного набора.              На ней футболка до колен, зябко поджимает босые ноги. Юля смотрит куда угодно, только не Лене в глаза.              - Привет.              Ее голос тихий и хриплый, будто плакала. Юльке холодно и так, а голос Лены и вовсе вгоняет в лед, вбивает в сугробы. Лена ждала ее больше двух месяцев, Лена обрывала ей телефон с просьбами помочь, Лена просила приехать, потому что Лене плохо. А Юля сидела у него на коленках и смеялась, смотрела дурацкие комедии на поддельных кассетах и радовалась новой кофте.              - Привет. - Юле так стыдно, что хочется превратиться в песчинку и закатиться между половиц.              Лена садится на колени рядом с Юлей и смотрит ей в глаза. Юля борется с желанием отвести взгляд.              - Знаешь, я так соскучилась, - Лена касается ее холодной щеки мертвецки-ледяной ладошкой, отводит непослушные прядки назад, заправляет за уши.              Юля кладет на ее руку свою, чуть теплее, и прижимается лицом к ней сильнее, давит злые слезы. Целует чужое тоненькое запястье, шмыгает носом.              - Короткая стрижка шла тебе больше. Это он тебя надоумил отрастить? Куда делась моя Юля?              Лена смотрит на нее с такой невыразимой печалью, с такой тупой ноющей болью, что Юля закрывает глаза.              Действительно, куда делась ее Юля? Потерялась где-то, ее разорвали собаки, разнесли по дворам для маленьких щенят; хоть какая-то польза от нее, болезной.              Они так и сидят, согнувшись в три погибели на промозглом сыром полу, вдыхая пыль и собирая грязь на подол одежды.              Потом Юля не выдерживает и прижимается к Лене всем своим замерзшим существом, обхватывает обоими руками и обнимает, зарываясь лицом в копну выцветших кудрей.              Лена обнимает в ответ, слегка поглаживая по спине, и молчит. Молчит угнетающе, немного обиженно. Но молчит, ничего не говорит. Юльку вдруг прорывает.              - Все будет хорошо теперь, Лена. Будем с тобой вместе, как раньше. Только ты, только я, только Юля и Лена, лучшие подружки, одинаковые сарафанчики, рисовать кривых котов на стенах подъездов, да? Так же и будет, Лен? Я люблю тебя, Лена, я люблю тебя, прости меня, прости, прости, я так скучала, прости меня, пожалуйста.              Лена молчит, чувствуя горячие юлькины слезы на вороте своей бледной черной футболки с логотипом КиШа; футболка юлькина, ее последний подарок, перед исчезновением на год.              Лена молчит, глядя остекленевше в стенку. Считает трещинки. Так хочется забрать ее себе, Юльку Волкову, самую красивую девочку класса, спрятать в шкатулку и впихнуть в грудину, чтобы никто больше и никогда не украл. А здравый смысл подсказывает, что выставить бы эту тварину за дверь, закрыться на десять замков и больше никогда не встречаться.              Юлькины пальцы очень милые, совсем белые, как маленькие сигаретки. Лена бы с радостью подожгла их и подкурила, сделала бы также, как Юля сотни лет назад, заставила бы влюбиться в себя, заставила признаться, и исчезла. Исчезла, ни номеров, ни почты, ничего. А потом игнорировала, да, месяцами. Да, Лена бы хотела так сделать. Но она не может.              Лена не умеет не любить, она ненавидит себя за привычку полностью растворяться в партнере, сливаться с ним, врастать кишками, так, что только вырвать с кровью и сразу на помойку.              Лена, на самом деле, такая жалкая. Могла бы уже найти себе парня, стать наконец-то нормальной, на радость семье. Могла бы встречаться с Пашкой из универа, который отличник, спортсмен, и давно за ней вьется хвостиком. Могла бы споить Ольку, которая никогда не против поцеловаться с девчонкой. Могла бы, но она ждала, пока станет нужна Юльке и та припрется сама, под дверь, скулить и просить прощения. Как и всегда. Вспомнит, когда станет плохо.              - Да, - хрипит. - Все будет замечательно, Юля. Как и всегда.              Как и всегда. До следующего парня.              

***

                    …Давление становится невыносимым, когда безлюдная улица выплевывает ее во двор родного дома. Дома точно падают, наклоняются от тяжести облачных небес. Редкие огоньки в окошках не греют ничерта, Юлю душит слеза и ком в горле.              Очередной «он» выкинул ее за дверь, как котенка, только теперь пойти и впрямь некуда.              В окне у Лены не горит свечки. Возле гроба вчера зажигали шесть.