Предначертание

      — Кость, а тебе страшно? Смесь тихого шепота и мягкого ненавязчивого любопытства переливается в ночной темноте их комнаты. Они вдвоём. Анастасия Петрова с Ксенией Прокофьевой на другом факультете, один бог знает, не поубивают ли девочки друг друга в последнюю ночь перед финальной церемонией. Костья Купер — татуированная девушка с пережитками прошлого, непринятием своего «я», непрощением матери, и Бэлла Кузнецова, которая раньше ничем не отличалась от дворняги, в данный момент сидит на своей кровати в белой хлопковой маечке с доверчиво-печальными глазами, в которых нет дикости — только грусть. В комнате одни и им не спится, гложет недосказанность и предстоящая разлука. Бэлла не сводит выпытывающего взгляда с Костьи, которая в свою очередь уткнула свой взор в пол. Поджала губы, сожмурив глаза и нахмурив брови, Купер нервно-уставше потерла ладонью угрюмое лицо. Кузнецова следит за каждым её движением, а после отводит взгляд в сторону. Распущенные светлые волосы с оттенком какао, спадали по вискам, храня в себе проделанный длинный путь девушки к восходу. Они поменялись. Но от чувства пройденного этапа настолько прекрасно, что даже больно. Пора завершать дорогу, длившуюся четырнадцать недель. Завтра будут бальные платья, этикет, шампанское и вечернее торжество.  — Да, — скупо бросила Костья, все ещё поникая головой в пол, словно только там необходимо искать облегчение.  — Ладно тебе, я верю, что ты выиграешь… — пробормотала Бэлла и Костья вдруг осознала, что вскоре больше не услышит до сокрушения знакомый голос, который проклинает утренние подъёмы, но твёрдо и упорно идёт исполнять долг — испытания. В воздухе искрятся нотки ноября.  — Неужели ты считаешь меня настолько меркантильной? — Костья поднимает тяжёлый взор на Бэллу, а в ушах звенит тихая ярость, — да, мы часто отстранялись друг от друга, но у меня на ебле написано, что нахер мне эта победа не нужна. Звучит заезженно, банально, по-глупому геройски, но это правда. И Бэлла, разумеется, верит.  — Ты не сердись. Мелю всякую чушь. Картавый шёпот слышится ещё более детским, чем обычно. Маленькая, но уже взрослая девочка, её показывают по телевидению, дошедшая до финала. Кузнецова сидит на кровати и сводит оголенные острые коленки, по которым разбросаны маленькие синяки, а одна рука поправляет закатившуюся белую простынь. В горле застревают немые вопросы, которые просятся наружу.  — Тоскуешь по Анжелике? Срывается с уст Костьи, сию секунду накрывает сожалением. Некрасиво, Костья, не лезь в чужое, их жизни — это их жизни. Светловолосая трёт глаза, часто моргая, её плечи стиснулись то ли от недомогания, то ли от желания убежать. И Костья на грани очищения подсознания не хочет слышать ответ.  — Тоскую.  — Понятно.  — И что тебе, блять, понятно, Костья? Сто тысяч негодований ставят перед фактом, когда стоило бы завершить натянутую до плети на шее, беседу.  — Только не начинай. Я просто спросила, — ровно, хладнокровно, непоколебимо со стороны Купер, словно дилемма пришлась исключительно к слову. Все нихрена не так.  — Лика очень хороший человек, мне не хватает её поддержки с тех пор, как она покинула проект, я была уверена, что она пройдёт в финал, — Бэлла чуть помедлила, закусив обветренную губу до мнимых морщин на лбу, — я по-настоящему чувствовала себя рядом с ней живой. Вероятнее всего, Костья внутренне вышибла себе мозги и прозвала мелочной дурой, определённо точно не изъявляя желания слушать про причину Бэллиного счастья в лице Лужанской. Ею могла быть ты, Костья. Как тогда, ещё вначале самого путешествия в Школе Леди, когда вас было трое. Три лучших друга. Знали, что в ответе за друг друга. Петруха, и вы тайно влюбленные, словно безбашенные школьники, которые творят неимоверную дичь, прогуливают уроки, а потом вас ведут в кабинет директора. И вам было офигенски-здорово, пускай со строгим выговором и чёрной лентой, но вы шли верной, совместной дорогой, неся тяжкое бремя, раскрывая невидимые крылья для полёта.  — Ясно, — еле слышно бормочет Костья, собираясь встать со скрипящей кровати. Плечи подергиваются, а сна ни в одном глазу.  — Вот куда ты? Сядь. Хватит паясничать со своим «ясно-понятно». Кузнецова хочет достучаться, а Костья повинуется с напускным безразличием, будто бы у неё впервые пропало собственное мнение. Татуировки на лице Купер при ночном освещении казались менее заметными, а мимика более женственной.  — Я всего лишь хотела сходить и заварить нам чай.  — Потом.  — Мы никогда, чтобы вместе… Ну, не чаевничали.  — И ты на полном серьезе в ночь перед последним балом решила наверстать упущенное, Каспер? Слышался стук дождя по крыше, а капли волнисто стекали по панорамным окнам. Отвлечься. Нужно. Бэлла взбивает подушку и щупает одеяло. Говорят, успокаивает нервы.  — И это говоришь мне ты, которая забыла о том, что мы с тобой на вечеринке в говно бухие потрахались в туалете, как озабоченные бляди? Баш на баш. Купер не отстаёт. Их кровати напротив друг друга и они сами… Словно параллельны.  — Я бы не забыла об этом, если бы ты не вела себя как стерва, которая стала динамить меня и делать вид, что ничего, блять, не произошло, — а после, — у вас с Петрухой свой мир, куда я не вписываюсь. Оно и понятно, дружбы между тремя не существует, всегда кто-то будет третьим лишним. Смысла нет затрагивать прошлое, но Бэлла рискнула посмотреть правде в глаза, чего бы ей этого не стоило.  — Мы никогда не были и не будем с тобой друзьями, — отвечает Костья Купер, щурясь, пытаясь найти остроту очевидности в лице Бэллы Кузнецовой, которая ускользает, отводит в сторону для их же благополучия. Светловолосая быстро кивает отрешенной улыбкой, болезненно дергая уголками губ, заправляет тонкую прядь волос за ухо.  — Я с Настей — да, ты с ней — может быть, но не мы с тобой, — должно быть Костья пробовала донести до девушки истину, — нам никогда не быть друзьями, Бэлла. Сердечно и заботливо. Девушке каждый раз хочется захлебываться напускной до безобразия, лживой лаской Купер. Но с чего ты взяла, что эта цена — не маска? Бэлле чудилось, что в свои двадцать два года волосы Костьи измазаны сединой.  — Нас всегда кто-то разделял, — добавляет Костья, делая, наконец, вывод.  — Нахера ты заебашила блонд, скажи мне, блять?! Кузнецова в мгновение ока меняет тему, всматриваясь в Купер воспаленными голубыми глазами, которые синеют в полутемном помещении. Проникает и отбирает кусок важного, задевая наболевшее. Отчего-то Бэлле становится так, сука, до смерти жаль татуированную, с недавних пор, окрашенную, что она считает её несчастной ровным счётом, как и себя саму. Остаётся завыть и искусать кулаки. Бэллу интересует одно: какого черта она — неконтролируемая психичка-алкоголичка, дважды худшая ученица Школы Леди, исключенная из факультетов, то есть, неприкаянная, выгнанная позорно-слёзно с проекта поменялась в тысячу крат больше, чем элита, любимица преподавателей, ладившая со всеми в коллективе и «тот самый красивый «мальчик» из «Пацанок» на просторах социальной сети? Какого, мать его, хрена. Ведь могло быть иначе, могло быть все правильно, по сценарию. Не сработало, бог посмеялся над всеми и плюнул под ноги.  — Нахуя, Кость?! Выпытывает так, будто это самое значимое, что она хотела знать. Ком застревает в районе стенок горла, мешая говорить дальше.  — Потому что я делаю вид, что меняюсь, — Купер оттягивает ладонями волосы, наклоняя голову вниз, сгибая туловище, опершись локтями об колени, — создаю иллюзию. Знаешь, как собственная религия без выбора веры. Только молишься напрасно, да и некому, по сути. Это даже не образ, скорее самовнушение. Тащишь за собой крест, переламываешь кости, режешь кожу…  — Хватит, блять! Замолчи! Заткни свой рот, я тебя прошу! — вскрикивает Бэлла, не вынося речи одноклассницы, так безумно, почти как в тот раз, когда случился срыв из-за накопившегося негатива и алкоголя, — ты, блять, даже не хочешь меняться, слабачка! Не пытаешься, сразу сдаёшься и корчишь из себя бедную-несчастную-пожалейте-меня! Не признаешь ошибки, считая себя пупом земли, а потом ноешь и ноешь, что тебя, видите ли, не устраивает ебаная жизнь, все должны плясать под твою дудку, а-ля, обращайте внимание только на меня. Зачем ты себя до такого довела, идиотка?! Бурлит в висках, лицо покраснело, а кровь вскипает в артериях от саднящего тоскующего сожаления, идущего наперекор ненависти. Бэлла подскакивает и останавливается на её глазах, проваливая личностный принцип сильной и независимой девочки. Потому что. В глазах Костьи стынут горячие солёные капли слез, могильное все-было-зря и подростковое непонимание, непринятие со стороны окружающих, наркозависимость, отсечение старой, прошлой Вики Беляевой, которая погибла.  — Господи… Прости меня, Кость. Особенность Бэллы Кузнецовой ещё с детства в том, что она не умеет сдерживать эмоциональную встряску и начинает плакать, а то и пуще прежнего реветь, когда не чужой, даже близкий человек страдает. Имя Костьи Купер Бэлла вырежет лезвием на запястье, а потом приложит к сердцу, перебинтует их общие раны и внутренние гематомы, зализывая временным спасением.  — Кость, прости меня, пожалуйста, Кость… Блять… Безумие. Почему такое безумие? Бэлла моментально оказывается перед Костьей и опускается на колени, дрожащими руками развязывая шнурки на пижамных шортах девушки.  — Что ты… делаешь… Перестань, — глаза Купер превращаются в орбиты, ступор мешает правильно действовать, а сидящая внизу Кузнецова преданно смотрит в глаза — сносит все, что только нельзя и можно.  — Прости меня… Я так хочу… Хочу, очень, — вторит светловолосая, разводит ноги Купер в стороны, поддевая резинку боксеров. Грудь вздымается, а дыхание обжигает оболочку внутривенно, щёки пылают, а во рту пересохло.  — Бэлл, не надо, ты не должна, — Костья мягко задевает блондинку по плечу, стараясь отодвинуть, не позволить, однако трудно бороться с искушением, картина податливой Кузнецовой безбожно манит.  — Позволь мне, пожалуйста… Я так хочу тебя… Давно. Бэлла задирает кверху футболку Костьи, дыша и опаляя, невесомо касается губами низ живота и Купер больше не хочет думать о безрассудности ситуации, громко вздыхая от нахлынувшего возбуждения. Это больная любовь, сумасшедшая. Купер приподнимает бедра и Бэлла пользуется удобностью, стягивает окончательно нижнее белье с одноклассницы, которое пахнет свежим приятным порошком для стирки. Они не пьяные, нет, но потеряли разум и всякую мораль.  — Что ты творишь… Маленькая, — Костья ложиться поперёк кровати, не сводит взгляда с потемневших демонически-игривых глаз младшей, что ловит каждый короткий стон Купер, ублажая её ещё отважнее. Кузнецова проводит юрким язычком по половым складкам партнерши, собирая сладко-соленую жидкость, проникая внутрь, ловкими движениями доводя Костью до содрогания, судорог в ногах. Протяжный стон отдачи проносится по комнате. Старшая зарывается рукой в пшеничные волосы голубоглазой, пропуская пряди через пальцы, поглаживает её затылок, направляя в нужном темпе.  — Мх-х-х, малышка… Да, вот так, девочка, — Купер запрокидывает голову назад, не считая времени, в голове мысли только о том, что эта негодяйка бессовестно ублажает её, доводя до исступления и ловления передозов, точь-в-точь как при амфетамине.  — Ты такая вкусная, — облизывается Бэлла, будто смакует самую любимую сладость. Иронично, но на десерт сегодня Костья Купер.  — А ты сто процентов мокренькая уже, — стремительно подхватывает Бэллу Костья, перетягивает и грубо подминает под себя, — твои трусики намокли, да, бэйбик? Купер дерзко сдергивает нижнюю одежду девушки, чувствуя мокрую ткань, коварно усмехается, закидывая ноги младшей себе на плечи, устраиваясь между ними.  — Моя ж ты леди, — мурлычет на ушко Костья, вводя Бэллу в пунцовую краску и максимальное смущение, будто бы не она здесь бесстыдно совершала пошлые вещи.  — Блять, почему мы с тобой только второй раз трахаемся? — Костья без особых усилий проникает одним пальцем во влагалище девушки, без прелюдий начиная им двигать внутри, приглушая стоны Бэллы вожделенными и страстными поцелуями, другой рукой властно сминает её аккуратную грудь.  — Просто кто-то тормозил… Ах, — намекнула Бэлла, прикрывая ладошкой рот, пытаясь сдержать порыв нереального кайфа. Она цепляется за плечи Костьи и подмахивает бёдрами навстречу уже двум пальцам, которые проникают как по маслу, партнерши внутри неё.  — Да… Жаль, очень жаль. Купер вырисовывает красивые засосы на шее Бэллы, кусая ключицу, хрипло вздыхает каждый раз, подстраиваясь под ритм.  — Будь потише, зай. А то Настя с Ксюшей прибегут нас спасать, несмотря на собственные амбиции.  — Кость, прости меня… Прости меня за Настю, — шепчет Кузнецова, беря в руки лицо Костьи, выдыхая прямиком в губы, — мне не надо было, наверное, тогда… Вернее, нужно было её поддержать… Ей так хреново…  — Не засоряй свою маленькую миленькую головку, — Костья хочет придать своему голосу ясности, долгожданно задыхаясь, чувствуя родной запах девушки: молока и любимого геля для душа, который стал настолько привычным, что Костья не воображает, как дальше будет жить без него, — все в прошлом. Все в прошлом. Движения Купер ускорились, поцелуи становились жарче, а тела создавали дикое трение, прижимаясь друг к другу, казалось, куда ещё ближе. Их сердца пылают, а кожа блестит от фейерверков во время секса.  — Завтрашний день будет конечным…  — Тш-ш-ш, кончай, малышка. Кончи для меня, — перебивает её бывшая брюнетка, с животным рвением оттягивая нижнюю губу белокурой, прикусывая до крови, — сделай это, чтобы я надолго запомнила. Бэлла забилась в конвульсиях от подступающего всплеска оргазма, кусая татуированную шею Костьи, чтобы не закричать. Влажные светлые волосы с оттенком какао прилипают к потному лбу, а капелька с носа Купер падает в ложбинку между ключицами одноклассницы.  — Ни с кем и никогда… Пиздец… Люблю, походу. И Кузнецова отчего-то заплакала. Старшая исцеловывает маленькое покрасневшее личико этого чуда с пухлыми щечками. Клянётся себе, что обязательно разыщет это сокровище в самых далёких дебрях и затулинках Новосибирска.  — Не плачь, пожалуйста, — вытирает слезинки подушечкой большого пальца трогательно, без скупости, вкладывая нечто большее, чем простое «прекрасное». Костья Купер чмокает бэйбика в носик, а Бэлла кладёт голову девушки на свое предплечье, чутко поглаживая макушку, выбритые виски, хрупко поправляя чёлку.  — Мне кажется, только в такие моменты я ощущаю себя именно Викой, а не Костьей. Типа, блять. Магия, что ли? Купер укрывает их тёплым одеялом, а дождь за окном прекратился. Осенняя тоскливая атмосфера граничит с летней и зимней, когда праздники — Новый год и их дни рождения.  — С кем поведешься, от того и наберешься, — хихикнула Бэлла, стискивая объятьями девушку, — вторая сущность просто где-то спала внутри, пора бы ей выползать наружу.       — Я буду скучать, малая. Сильно, блять, слово Каспера даю.  — Не имею права брать с тебя одолжение, ты сама хозяйка своей жизни и тебе решать, но… Ты приедешь ко мне НСК? Как-нибудь, если обстоятельства позволят, — замялась Бэлла, не нарушая личного пространства возлюбленной, тем не менее, набок зачесывая платиновые жёсткие волосы Костьи, — пиздить не буду, палить и бухать тоже, я же теперь леди. Никогда больше не вернусь к прошлому образу жизни.  — Только если ты меня встретишь в платье, потому что оно тебе охуеть как идёт. А ещё, то бежевое пальтишко, м-м-м, ты прям секси в нем, — чётко подметила Костья, не отрываясь от своей малышки, боясь вновь её потерять.  — Да самое обыкновенное платье и пальто с сапогами, не гони. Явно не для победителя.  — Вот ты сейчас ржёшь и угараешь, а завтра мы тебя с девчонками станем спасать от обморока, пока Лаура будет цеплять на тебя золотую брошь. Попомнишь мои слова, Бэлль. Бэлла внимательно слушала и любовалась Костьей, пока та говорила о насущном, вспоминала былые времена, строила планы на будущее, упоминала переезд в Питер и многое-многое другое.  — Ну что ты меня взглядом своим пронзаешь?  — Да ничего. Всё в порядке. Купер кивает и ощущает себя устало-счастливым человеком, пускай даже на такое короткое время. Ведь судьба преподносит счастье без истекшего срока годности.