you are a better scout than me

Ты всегда прекрасен в своей ненавязчивой и естественной манере поведения, и нет ничего, что бы выдавало в тебе хоть каплю неискренности, лжи, притворности, сколько бы я ни смотрел; я всегда немного завидовал тебе в этом. Расстёгнутая пара пуговиц и выглядывающие оттого тонкие ключицы, небрежно закатанные рукава рубашки, показывающие тонкие смуглые запястья, — и я, кажется, пялюсь. Ты такой простой… Слышали, кстати, говорят, что простота хуже воровства? Но я бы не подал на тебя за это рапорт. Вновь пробегаюсь глазами по твоему силуэту, и довольно неприятно замечать, что мы оба заметно похудели с предыдущей вылазки. И я до сих пор кошмарно вымотан. Устало прикрытые глаза, обрамлённые угольными ресницами. Ты такой открытый, каким я никогда не осмеливался быть перед тобой. Мне, конечно, есть, что скрывать. Ты присел отдохнуть, но продолжаешь грузить себя очередным мозговым штурмом, и это бы раздражало, если бы я не знал обстоятельств. Проводишь нервно по волосам, и мне ещё больше вдруг не нравится, как много ты думаешь о службе, хотя вообще-то сегодня отсыпной. Ты машинально глядишь на циферблат на левой руке, но никогда даже не запоминаешь, который час, поэтому, стоит лишь спросить о времени, ты тут же снова несколько раз кидаешь быстрый взгляд на стрелки; мыслями ты далеко отсюда. Было бы забавно, но это лишь армейская привычка. И мы оба привыкли к этому. Невероятная притягательность в каждом твоём почти ленивом движении читается даже сейчас. Мои глаза почти закрываются от усталости, но я заворожен. Ты не бываешь скуп на эмоции, хоть и выражаешь их по-своему, порой вокруг тебя аж вихри энергетики, которую ты излучаешь, и обычно так я и улавливаю твоё настроение. Сейчас чувствую его тоже. Проявления разные: когда пленительная едва заметная улыбка, когда молчаливая спешка в никуда… Впрочем, второе всегда интересует меня больше. В моменты, когда у тебя на душе действительно паршиво после очередного задания, и ты не скрываешь этого, когда остальные остались позади, а я пытаюсь помочь. Пугающее меня действо — тебя, несущегося в одному богу известном направлении, — наверное, невозможно остановить, и это происходит само по себе, но лишь тогда, когда ты сам резко останавливаешься в ступоре, зайдя мыслями в тупик. Я кричу тебе в спину, еле поспевая перебирать ногами в попытке догнать. Ты с опозданием спохватился. Я редко кого из наших зову по имени, предпочитая вполне удобные и въевшиеся, но немного безличные позывные, а как раз-таки в такие моменты ты заставляешь меня каждый раз плевать на привычки. Мне беспокойно. Я быстро-быстро размышляю, глупо таращась, чуть задрав голову и восстанавливая дыхание, тихо зову тебя, надеясь переключить внимание. Конечно, после ты не даёшь толком объяснений, потому что у тебя их попросту нет, но твой замутнённый взгляд говорит за тебя: в нём скрываются и мотивы, и твои мысли, и переживания. Кажется, здесь и вина? Тёмный омут. И… Жаль, конечно, что я не научился этот взгляд до сих пор полностью читать, да и чтобы нырнуть в омут, мне пока не хватает кислорода. Плохой я разведчик. Или не жаль? А что, если там кроется что-то, что мне не следует знать? Чёртов мой затуманенный разум, чёртов ты! Я влюблён как дурак. Ты всего лишь посмотрел на меня — и мои мысли ветром сдуло, хоть догоняй их теперь. Я кричу про себя, когда мы устанавливаем зрительный контакт на ничтожные мгновения, и, разумеется, моё сердце жжёт. Я молчу, хоть и признания, частенько так и норовящие сорваться с каждым днём всё сильнее, что аж приходится прикусить язык, не уместны: мы всего лишь сослуживцы. Я никогда не переступал черту. Я всё ещё молчу.

***

— Знаешь, Джин, — тихо промолвил ты однажды, сидя в своём излюбленном синем кресле, — есть кое-что, что мне любопытно узнать, — вкрадчивый шёпот не предвещал беды, и твой низкий голос я едва расслышал на другом конце гостиной. Мы только прилетели, путь до служебного жилья занял, кажется, вечность, и я чувствую себя помято и выжато, реакции потому замедленны. Твоё лицо освещалось мягким приглушённым светом стоящей на журнальном столике небольшой лампы, когда я в последний раз смотрел. Я откладываю папку в сторону, поднимая голову. — Чт… — не успел я и слова сказать, как ты уже здесь. Я чувствую тепло твоего дыхания на лице — это как в глупой сказке, что ли — и тихий трепет медленно распространяется внутри. Ощущение шероховатых пальцев на лице не даёт мне провалиться сквозь землю, держит меня в этой реальности, я запоздало понимаю, что ты ласково касаешься моего лица, и как раз после твои губы бережно находят мои. Всего секунда. Ты отстраняешься: — Так и знал, — моё горящее лицо сдало меня, очевидно; мне неловко, зато мой мозг сразу проснулся, но я не очень понимаю… «Испугался?» — блестит вопрос в твоих глазах, ты доволен собой, как никогда! Ты такой сложный! Впервые за долгое время удаётся лицезреть твои ямочки на щеках, пока ты на короткое мгновение озаряешь меня одной из своих самых солнечных улыбок. Она только для меня сейчас. Я не успел осознать толком, но внутри меня уже что-то робко дрогнуло. Я едва растягиваю губы в ответ, уверен, выражение получается нелепее некуда, ведь моё лицо будто сковало от потрясения, и, похоже, это служит тебе достаточным ответом. Ты доволен собой, наверняка впервые увидев просто всё, что я скрывал так долго. Из тебя лучше разведчик, чем из меня, и ты даришь второй целомудренный поцелуй ещё до того, как я успел подумать, что хочу его. Ну и раз ты взял всё в свои руки, то… Всё будет хорошо.