Научи без страха смотреть на звезды

      Это был один из нередких солнечных октябрьских дней, из которого осень еще не вытеснила пылкий жар и ясность недавнего лета, заменив их на привычную промозглую пасмурность. Но спускающийся вслед за заходом солнца вечер уже не нес за собой те сладковатые нотки гибискуса, а наполнял и пропитывал воздух прелым запахом древесины. Раньше юноша не замечал, как приятны эти едва уловимые ароматы, с такой осторожностью оседающие на внутренней поверхности легких. Именно эти ощущения спокойствия Сириус вспоминал, когда начинал задыхаться среди других людей, когда даже высокие сводчатые потолки начинали неимоверно давить, заставляя бежать туда, где не будет ни ограничивающих стен, ни жалости, ни пропитанных фальшью улыбок.       Лишенный семьи и дома, он нашел себе приют возле тихих вод Черного озера под гибкими и длинными ветвями плакучих ив. Туманной дымкой перистых облаков было окутано солнце, с отчаянием последние секунды окидывающее своими лучами зыбкий мир, словно боясь, что он рассыплется без его чуткого надзора. Он полюбил наблюдать за этой тонкой гранью между днем и ночью. Этому времени люди почти не придавали никакого значения, не замечая самостоятельную чувственность сумерек, вуалью накрывающих краски заката. Они были чем-то промежуточным, незаметным, но именно в их тишине юноша находил себе друга.       Он очень старался окунуться в прежний ход жизни, надеясь, что так боль отступит или хотя бы забудется на какое-то время. Сириус шутил и смеялся сам больше, чем обычно, не давал покоя учителям на лекциях и подбивал друзей на опасные развлечения. Он не обманывал этим себя и тем более не обманывал остальных, чувствуя подбирающуюся по спине к груди ярость. Ярость от жалостливых взглядов, которые посылали однокурсники, от поддерживающих слов друзей и похлопываний по спине, от снисходительных улыбок профессоров. Не нужны ему были их жалость и снисходительность, они делали лишь хуже, в очередной раз напоминая, что ничего не будет как прежде.       С каждым днем он чувствовал себя все более лишним. Словно спустившаяся с производства деталь, он не подходил ни в один слаженно работающий механизм. И даже если бы все вели себя как ни в чем не бывало, это бы не изменило этого факта. Сириус чувствовал себя другим и совершенно не понимал, как теперь уживаться с самим собой. Мир, которым он так дорожил, который так любил, оказался более хрупким, чем он хотел его видеть. И он рушился, сначала с грохотом масштабных обрушений, а после — почти незаметно. Незаметно для всех, кроме юноши, потому что это был его мир.       Он изо всех сил старался это пережить. Каждую бессонную ночь, которую он проводил за размышлениями, он убеждал себя, что всего лишь нужно время, больше, чем два летних месяца. Еще неделя, и все окажется обычным пустяком, из тысячи которых с искусным мастерством он всегда находил выход. Но таких недель случилось уже три, и приход ни одной из них не был облегчающим.       Сириус старался забыться в смеси новых головокружительных ощущений. Он пристрастился к курению под неодобрительные вздохи и комментарии Ремуса. Но разве был какой-то смысл в упреках друга, если ему успешно удавалось травить сигаретным дымом свою жалкую душу? Он получал от этого какое-то извращенное удовольствие с горьким привкусом мазохизма. Он стал превращать каждый день в праздник, обреченный на провал, потому что по итогу тот превращался в попытки утопить на дне бутылок с крепким алкоголем собственную безысходность.       А в перерывах он беззастенчиво пользовался положением обаятельного красавца среди почти всей женской половины Хогвартса. Но все они, эти девушки, которые готовы были на что угодно пойти, лишь бы оказаться в его объятьях, были похожи друг на друга. Для одних он был просто дорогим трофеем, а другие искренне надеялись получить его любовь, его нежность, которой он не мог дать. Сначала он чувствовал вину, но быстро она стала обжигающей смесью раздражительности и бессилия. Ему не становилось легче.       Хогвартс, который Сириус всегда считал своим единственным домом, стал слишком холодным и недружелюбным, если можно было так сказать о старинной груде камней. Родовой особняк, всегда казавшийся самым отвратительным местом на свете, из которого только и хочется бежать без оглядки, теперь ушел из его жизни. И такой уход почему-то отдавался болезненно в сердце. Почему? Сколько раз он уже задавал себе этот вопрос за эти месяцы.       Он сбежал от места и людей, оттуда, где он не чувствовал себя защищенным, где получал лишь презрение от собственных родителей, видел в их глазах разочарование во всем, что бы он ни делал. Он даже не мог вспомнить, когда его мать просто улыбалась ему: не с издевкой, не ехидно, а так, как улыбалась Дорея Поттер, глядя на свою небольшую семью. Он сбежал и не жалел. Но разве тогда не должно прийти спокойствие и облегчение? У Сириуса были ответы на все эти вопросы, но он в испуге так далеко прятал их в чащобах своего разума, что словно и не понимал своих чувств.       На улице становилось совсем прохладно. Он и не заметил, какой таинственной темнотой покрылось озеро, и как совершенно чарующе с перешептываниями раскачивались от ветра ивовые ветви, оставляя на воде расходящиеся к берегам круги. Нужно было возвращаться. Вновь рассказывать байки про свидание с какой-то Мэри из Когтеврана или Элизой из Пуффендуя. Он знал, что его обман с легкостью раскалываемого ореха мог вскрыться, достаточно было друзьям взглянуть на карту Мародеров и увидеть сидящую в полном одиночестве точку, в миле от которой нет ни единой живой души. Апатичная усталость, завладевшая юношей, шепнула, что в их знании все равно не будет смысла. Так стоило ли об этом волноваться?       Сириус бросил последний прощальный взгляд на спокойную гладь озера и прикоснулся ладонью к шершавой темной коре дерева. Когда еще он сможет сюда сбежать от всех и всего? И опять сбегать. Тяжелый вздох сорвался с губ юноши. Возможно, пора было хорошенько врезать себе за то, в кого он себя превратил. Страдалец, ищущий себе утешение, как будто из какой-то нелепой и преувеличенной трагедии. Какая глупость!       Юноша быстрым шагом двинулся в сторону замка. Снова отчаянная злость. Как же он устал от этого круговорота чувств и мыслей, которые сводили с ума, заставляя хвататься за виски, будто пронизанные насквозь раскаленной спицей. Тихий голосок внутри, который он чаще всего заставлял захлебываться алкоголем и задыхаться от сигаретного дыма, теперь нерешительно повторял: «Опять сбегаешь». Сириус зашагал еще быстрее, надеясь, что промозглый ветер, бьющий в лицо, заберет с собой все, что творилось у него в голове, жуткое, настораживающее и отравляющее.       «Опять сбегаешь!». Он с силой запустил руку в волосы, сжав ее в кулак. На небе все больше очерчивались созвездия, составленные из ярчайших вспышек Вселенной. Он не смотрел на них. Они теперь были ему чужие. Он был им чужой. А они наблюдали с осуждением, с тихим роптанием, с презрением. А он продолжал смотреть на безжалостно приминаемые его ногами травинки. Сердце билось рьяно, ударяясь о грудную клетку, наверняка оставляя на себе кровоподтеки и ссадины — присоединялось к общему хаосу.       Впереди показалось поле для квиддича, но Сириус отбросил понимание того, что это открытое место было достаточно хорошо видно с северо-западной стороны замка. Единственное, что находилось в его голове более ясно и четко, словно маяк в бушующей стихии мыслей — лишь желание добраться до места, где все вокруг прекратило бы с такой скоростью закручивать опасные вихри. Остановиться или просто притормозить сейчас значило принять осознание собственной слабости и беспомощности и понимание того, что как бы он ни старался убегать, он все равно не доберется до места своего спокойствия.       Нужно перестать постоянно, ежеминутно думать — нужно забыть. Тогда все, может быть, станет как прежде. Ведь все может стать как прежде, так?.. Юноша убеждал собственный разум, с опасной настойчивостью старался обмануть самого себя, создать иллюзию. Это не так уж сложно. Сколько таких трюков он провернул за почти семнадцать лет? Бесчисленное множество. И даже мог продолжать жить и беззастенчиво этой жизнью наслаждаться.       Почти пролетев мимо входа на трибуны, направившись в сторону одного из тайных восточных ходов, Сириус вдруг резко остановился. Даже в этой путанице, близкой к полному разгрому, он уловил нечто, что не вписывалось в общую обстановку поглотившего его отчаяния: в середине поля на остывшем песке сидела девушка. Вытянув вперед согнутые в коленях ноги и облокотившись на них, она с задумчивостью вглядывалась вдаль.       Эта хрупкая фигурка, освещаемая лишь мерцанием звезд и сиянием испытующе наклоненного растущего месяца, заставила остановиться летящий в пропасть мир юноши. Минуту назад он бежал, несся со всех ног, не разбирая дороги, задыхаясь от бессилия, а сейчас замер, с удивлением ощущая, как возвращается безмятежность, казалось бы, навсегда покинувшая его. Она сидела там совершенно одна, наблюдая за ночным небом, и Сириусу, к его ужасу, показалось, что он тоже может так поднять глаза вверх и просто любоваться или просто окунаться в легкое и бездумное что-то.       Она, словно перенимая ленивое безразличие от мира, ненадолго свободного от людей, отражала его и преувеличивала. Эти чувства было сложно объяснить, но ему вдруг неимоверно захотелось подойти к ней и сесть рядом, чтобы научиться прятаться от остальных, но не убегать от самого себя.       Девушка подняла изящно изогнутую руку, вынудив юношу с любопытством подойти к полю чуть ближе, но все еще оставаться невольным наблюдателем. Из ниоткуда слетелись шесть маленьких темных птичек и усеяли ее руку от ладони до самого плеча. Она повернула с легким наклоном голову, и губы ее украсила грустная улыбка. А Сириус сильнее вжал пальцы в деревянную поверхность трибун, и если бы он случайно резко отдернул руку, то непременно оставил бы на ней множество неприятных заноз и царапин. Но даже это не отвлекло бы его и не заставило оторвать взгляд от точки в центре поля. Он знал эту девушку.       Более того, она была его однокурсницей. Маккиннон, всегда чуть надменная, с толикой ощущаемого превосходства над всеми вокруг, безразличная и эгоистичная по отношению к другим людям, словно бы разочарованная во всем, что было не достойно ее внимания. Маккиннон, яркая и сияющая, заигрывающая, громко смеющаяся, умеющая находить слабые точки людей, нажимать на них и получать все, что она хочет, манипулировать. Маккиннон, которую ненавидели и завидовали ей, но которой никогда открыто не противостояли; которую остерегались, но продолжали лицемерно делать вид, что ее компания не пошатывает установившийся комфорт.       Эта девушка сейчас в одиночестве сидела на погруженном в ночную полутьму поле с небрежно раскиданными по спине длинными волосами, с этой своей грустной улыбкой смотрящая на сидящих на ее руке птичек, с интересом крутящих своими головами, перескакивая с места на место. Она тонко просвистела какую-то мелодию, и птицы стройным хором голосов ответили ей переливчатым, будто журчание ручья, пением. А в душе Сириуса нашло себе укромный уголок смятение, осторожно пробравшееся между нитями умиротворения, не позволявшее их разорвать.