Беседы с богом

      «Блять, я убью его!», и рука тянется к напарнику.       «Н-не…не смей!», выкрикивает мысленно.       Чуя не чувствует, как его запястье перехватывают, в глазах вспыхнуло небесное сияние и пропало вместе со всеми силами. Порча отпускает тело, но Арахабаки не желает заткнуться и уйти на место.       «Как ты терпишь его? Тебе не кажется, что пора покончить с этим идиотом?»       «Начинается…», устало думает Накахара, видя перед собой только темноту. В этот раз он даже не успел ничего сказать Дазаю. И тот, скорее всего, уже свалил восвояси, в своё злоебучее Агентство.       «Эй, Чуя. Может уже обратишь на меня внимание и послушаешь хоть раз?»       «Кто ты такой, чтобы я тебя слушал», ответ в голове тянется медленно, поток мыслей затормаживается. Единственное, чего хотел бы в этот раз он, так это сон. Без голосов, звучащих откуда-то изнутри него самого, без картин прошлого. Когда им было по шестнадцать-семнадцать, Дазай дарил ему этот покой на несколько часов. Но кто сейчас заткнёт бога в его голове?       «Сколько лет мы с тобой вместе? Уже больше двадцати, а ты всё ещё спрашиваешь, кто я?», усмехается, издевается, возникая наконец перед глазами тёмно-красной молнией, вспышкой. У него нет материального тела, но он — та самая сила, что переполняет Чую, когда он снимает перчатки, когда чуть ослабит контроль.       Арахабаки захватывает контроль над разумом и способностью, руководит разрушениями вокруг и понемногу убивает самого Накахару.       Чуя не знает, как появился на свет, давным-давно убедил себя, что не является человеком, смирился с другой сущностью в себе. Всё чаще ему кажется, что он лишний в собственном теле.       «Чего молчишь? Я не дам тебе спать, можешь не пытаться», смех звенит в ушах, бьёт по нервам. «Лучше подумай о том, как сильно ненавидишь Дазая»       «Зачем?»       «Кто из нас ненавидит его, м? Если я случайно убью его, ты возненавидишь меня?»       «Не сможешь», Чуя хочет закрыть уши руками, но от этого он не перестанет слышать этот голос. Ему хочется отдохнуть и вернуться в Мафию, доложить об успехе, пожаловаться Коё на Осаму, выпить побольше и снова лечь спать. Он устал. Так устал, что не может заставить себя осмыслить сказанное Арахабаки и придумать нормальный ответ.       Бог в его голове вовсю резвится, наконец вырвавшись на несколько часов. Да. Ведь потом Чуя придёт в себя и подавит свою вторую сущность, надолго. Жаль, что не навсегда.       Какого вообще чёрта понадобилось слать на задание вместе с ним Дазая? Он давно не работает в Мафии, он враг, предатель. Но боссы решили иначе. Как они вообще пришли к компромиссу и почему не предупредили, останется загадкой навсегда. Эти их секреты выводят из себя, когда дело касается сотрудничества. Будто бы сам он не справился бы.       Следом за ворчливыми ленивыми мыслями, в которых просто необходимо было кого-то поругать, приходит осознание: нет, не справился бы. Как бы силён он ни был, но стратег из него хреновый. Да и…кто-то должен укрощать Арахабаки, раз у него самого это не получается. Жаль, что в этом мире не существует другого «укротителя».        «Ты так уверен в своём Дазае? — хмыкает бог. — А я вот нет. Разве может человек справиться с богом?»       «Какой-то сомнительный из тебя бог. Если я сдохну, ты тоже. Но ты всё равно стремишься убить нас», это была одна из причин, почему Чуя ненавидел свою силу и это существо.       «Почему я умру? О нет-нет-нет, мой милый, я смогу найти себе другую оболочку. Так что даже сдохнешь ты один. Бедный, бедный мальчик, тебе судьбой предначертано быть одиноким», он притворно вздыхает, будто бы и правда жалеет его, Накахару.       Стало тошно.       «Так исчезни. Раз можешь найти себе другую…оболочку», признавать, что являешься просто сосудом, слишком сложно.       «Не торопись, ты ведь ещё не умер. Или уже разонравилась жизнь?»       Нет. Ни в коем случае. Это будет означать поражение. А этого добра Чуя нахлебался сполна, чтобы проиграть ещё и здесь.       «Будешь мучиться со мной. Я не собираюсь умирать так просто»       «Уже лучше»       Беседы ни о чём, просто потому что ни тот, ни другой не приведёт в действительность свои угрозы в ближайшее время.        Беседы с самим собой, потому что Арахабаки — часть его самого с самого начала существования. Да, именно существования, ибо жизнь началась уже после.       Кажется, они всегда были вместе. Кто бы не покинул Чую, кто бы ни предал, он не оставался один. Он пытался избавиться от бога, от себя, потом в него вбили то, как важна жизнь. Несколько лет перед глазами маячил живой пример задолбавшегося в край человека, который искал лёгкой безболезненной смерти. Но всё ещё жил. И не от того, что не нашёл способ, просто каждый раз его что-то удерживало. Находились причины. Так и у Чуи. Судьба подкидывала то, ради чего он мог не просто существовать, а жить. Сначала это были Овцы. Будучи их предводителем, королём, он чувствовал ответственность за каждого, ощущал себя в семье. Затем в размеренный ход событий ворвался Дазай, смешал все карты, вырвал из привычного течения, закинул в другую реку и бросил там. Сейчас Чуя благодарен ему, хоть никогда и не признает этого вслух. Потому что Дазай предал. Для Накахары вопрос верности приоритетный, Осаму просто ищет своё место в жизни. Предательство было единственной причиной ненависти Чуи. Он давно простил все те оскорбления и издёвки, ответил сполна. Но осадок остался.       Мафия стала его целью, смыслом, второй и единственной семьёй. Здесь его ценили, ждали, возлагали надежды, доверяли, с ним считались, приходили за советом, давали волю его сущности.       И весь этот путь он прошёл не один. В борьбе и ненависти с самим собой, с богом разрушений, он нашёл место обоим.       Ссориться по-настоящему они перестали давно. От части потому что Чуя уставал, но и повзрослел, переосмыслил, стал смотреть по-другому.       «Знаешь… -       «Заткнись. Поболтали и хватит, съёбывай в свой угол», зло шипит Чуя, обрывая. Голова уже гудела. Пора приходить в себя и тащить свой зад домой. Валяться под открытым небом вообще не лучшая идея.       «Ох, ну вот опять»       Накахара скалится и открывает глаза. Над ним всё ещё нависает ночь, мерцают звёзды, шум города не так силён здесь. Наверное, не так уж плохо быть брошенным в этом месте. Трава вокруг мягкая, воздух свежий, недалеко была парочка деревьев, полевые цветочки, кузнечики, под головой что-то мягкое и пахнет приятно, ненавязчиво так. Вот как Дазай.       «Эм… Что?!»       — О, быстро оклемался, и суток не прошло, — ехидно прозвучало где-то сбоку.       И Чуя списал бы это на глюк, голос в голове, если бы вместо неба над ним вдруг не навис Дазай собственной персоной. Оказывается, всё это время он сидел рядом, подложил ему под голову свой плащ и ждал. Наверное, чтобы поиздеваться.       — Чего тебе? — с нескрываемым подозрением недоброжелательно сощурился рыжий, вглядываясь в глаза напротив. Ещё бы разглядеть в темноте.       — Разве я настолько бесчувственный, что брошу напарника? — смеётся Осаму и исчезает из поля зрения, вернувшись на место.       — Да. Ты что-то хочешь. Говори, что именно, и сваливай.       — Ай-яй-яй, ни капли милосердия, — продолжает самозабвенно веселиться детектив. — Как ты можешь, Чу-у-я.       — Как-то могу, — пожимает плечами исполнитель Портовой Мафии и принимает попытку сесть. Всё тело ломит и выворачивает. М-да, в этот раз он явно перестарался. — Ну?       — Какой нетерпеливый, — с издёвкой вновь тянет Дазай.       — Ещё раз усмехнёшься, и я кулаком вобью эту усмешку в твою наглую рожу, — шипит Накахара, бросив быстрый злой взгляд на мужчину рядом.       — А силёнок-то хватит сейчас? — не удержавшись, Осаму дарит рыжему последний смешок и становится спокойным.       Чую всегда настораживали эти быстрые перемены. Никогда не поймёшь, когда он играет, а когда действительно искренен.       — На тебя хватит, — огрызается незамедлительно, подняв голову к звёздам.       — Не думай, что я ради тебя остался. Просто здесь красивый вид на небо и город, — хмыкает Осаму. Только Чуе не известно, что прежде, чем посмотреть в небо, шатен задерживает кофейные глаза на нём.       — Конечно, — бессмысленно кивает Накахара, будто погружаясь в транс.       Ему не дают задремать толчком в плечо.       — Эй, что значит «конечно»? — возмущается Дазай, совсем как ребёнок.       Как же легко он всё-таки переключается. Уставший Чуя так не может, никакая шутка не лезет в голову.       — То и значит, — закатывает глаза Накахара. Бесит.       Воцаряется молчание. Уютное, не требующее ничего, не нагнетающее. Такая тишина, в которой можно уснуть без опасений, что твой товарищ прибьёт тебя или сдаст на органы, к примеру.       Чуя хмурится и зевает. Наверное, влияние Арахабаки на его мозг ещё не совсем выветрилось.       — В пятницу вечером на набережной, — мягкий голос плавно вливается в уши, и мафиози не сразу соображает, что это адресовано ему.       — Зачем? — спрашивает прежде, чем успевает подумать, и поворачивается к собеседнику.       — Наберёшься сил за оставшееся время, выясним, сможешь ли ты мне ухмылку по роже размазать, — хмыкает Дазай и тоже обращает всё внимание на Чую.       Лицо того исказило нечто среднее между недоумением, злостью и вопросом «серьёзно?». Осаму не сдержал смешок.       — Чего завис? На свидание тебя зову. Никогда не был, что ли?       — Ты! Да ты блять что несёшь?! — Накахара резво вскакивает на ноги, позабыв обо всём, и тут же оседает обратно — голова закружилась вместе со звёздами.       Дазай мелодично смеётся, любуясь разгневанно-смущённым Чуей.       — Придёшь?       — Ни за что!       — В полвосьмого.       — Сказал же, нет!       — Зная тебя, это означает «да».       — Подумаю.       — Так-то лучше.       Этот человек заставляет переключить на себя все эмоции, забирает себе всю ненависть и заглушает голос в голове. Беседы с богом происходят всё реже, что не может не радовать.