happy birthday!

      Все еще довольно рано, блеклое солнце только начинает обнимать город своим холодным светом, обещая хмурый прохладный день. Чан спит, тепло и тесно прижимаясь широкой грудью к спине с острыми лопатками, опутывая своими конечностями хрупкое тело, его ресницы трепещут, возможно, ему снятся сны, а мускулы лица расслаблены, делая его таким мягким и уютным. Так бы еще полежать часочек, насладиться красотой и атмосферой момента, но нет, нужно готовиться, все самое интересное еще впереди.       Феликс мягко выскальзывает из трепетных объятий и тихонько, на одних лишь носочках, спешит в ванную. Полчаса, горячая вода, ароматный шампунь и гель для душа, пара кремов, немного терпения и результат на лицо: мокрые только-только выкрашенные блондинистые волосы легкими волнами струятся с макушки до самого кончика носа, слегка кудрявясь на концах, тело благоухает, словно свежесорванная роза, а пальцы на правой руке слегка ноют из-за тщательной работы. Еще через пятнадцать минут, отыскав на дне ящика в гостиной подарочный бант, каким-то чудом оставшийся после их годовщины, и обвязав его вокруг шеи, совершенно обнаженная, не считая милых вязаных гольфов с милыми бантиками, ну потому что не лето все-таки, белокурая бестия с лисьим прищуром возвращается обратно в кровать, мечтая покрыть все лицо любимого мимолетными поцелуями.       После исчезновения теплых объятий Чан перемещается на спину, что крайне удобно для самого Ликса — он забирается на матрас, седлая чужие бедра и расставляя ноги по обе стороны от них, и ласково наклоняется, нежно целуя того в нос. А потом и в лоб, и в левую щеку, и в правую, оставляет поцелуи на переносице, подбородке, скулах, бровях, снова на кончике носа и снова на скуле. Чан морщится, сонно приоткрывая глаза, а после расплывается в широкой довольной, словно чеширского кота, улыбке. — Доброе утро, — он хихикает, не переставая получать бесконечные солнечные поцелуи по всему лицу. Его хриплый ото сна голос заставляет табун мурашек промчаться вдоль позвоночника по спине блондина. — Доброе, — Ёнбок мурлычет, да, по крайней мере это самый подходящий звук.       Он ерзает, поудобней устраиваясь на крепких бедрах, скрытых толстым пуховым одеялом, и наконец, отрывается от своего занятия. Состроив самое серьезное лицо, на которое только был способен в своем положении, Феликс официальным тоном начинает: — Бан Кристофер Чан. Сегодня, третьего октября, в день твоего рождения, я решил подарить тебе то, о чем ты еще долго не сможешь забыть. Я дарю тебе .. всего себя. — Эй! Ты серьезно? Я надеялся лишь на какие-нибудь милые штучки, типа парной одежды или совместного похода в кино. А получил обнаженного тебя, сидящим на моих бедрах рано утром, и буквально предлагающего себя. Вау. — Ты! — не удержавшись Феликс шлепает ладонью по обнаженному плечу Чана, — Перестань меня смущать! — его щеки, кажется, и правда немного порозовели.. — Ах, ты еще и смущаешься, какая прелесть. Иди сюда..       Феликс едва успевает моргнуть, как через каких-то пару секунд его заключают в большие медвежьи объятия, и он чувствует, что прижимается к чужой теплой груди, обхватываемый обеими руками за ребра. Он слышит шепот в районе ключиц, что-то вроде «теперь моя очередь целовать тебя», но он не уверен, поэтому просто дает себе возможность наслаждаться поцелуями, которые воздушными бабочками мягко порхают между его телом и мягкими губами. Чан поднимается от ключиц выше, но у основания шеи встречается с преградой «Подарочный, мать его, бантик», и старается развязать его пальцами одной руки, второй все еще удерживая Феликса навесу.       Его терпения не хватает, чтобы полностью отвязать ненужный сейчас кусок бумажной ленты, поэтому ослабив его, но так и оставив болтаться, он припадает, наконец, к сладкой шее, пахнущей ненавязчивым сладким гелем для душа и чем-то еще. Очерчивая языком вены и лаская адамово яблоко, на языке, кажется, оседает сладость, поэтому желание съесть этого мальчишку достигает своего апогея. Но самое вкусное не это, а губы. И Чан ни за что на свете не откажет себе в удовольствии их целовать. Так и получается — он вновь поднимается языком выше, чувствуя прохладные пальцы, зарывающиеся в волосы на своем затылке, и настигает губы, словно дикий зверь убежавшую прямо из-под носа добычу, затягивая их в сладкий поцелуй.       Губы всегда были слабым местом его парня, он это знал, от того и поцелуи казались самыми крышесносными и вкусными. Еще немного и Феликс застонет, как самая неприличная элитная шлюха, потому что, черт возьми, его губы так сладко терзают, а горячий язык оглаживает ряды зубов и внутренние стенки щек так приятно, просто до невозможности. Но у него на сегодня другая миссия.       Разорвав поцелуй, Феликс с упором ладонями давит на грудь, заставляя Чана принять полусидячее положение, опираясь спиной на спинку кровати, а после, словно приведение, стекает вниз, останавливаясь лицом прямиком у бедер, где даже сквозь одеяло проглядывается чужое возбуждение. Чертов утренний стояк. — Ч-что ты собираешься делать? — глаза Чана сейчас, наверняка, размером с блюдца, и он так внимательно наблюдает за всем тем, что открывается перед его взором, его дыхание сбитое, а волосы растрепаны, кажется, будто он даже забеспокоился слегка. — Будто ты не понимаешь. Просто лежи и получай удовольствие, — если честно, Феликс сам от себя в шоке, но ничего, ему это очень даже нравится.       После этих слов прохладные пальцы, касаясь одними лишь подушечками, крадутся под одеяло, будто вор собирается украсть самый огромный и дорогой в мире бриллиант, хищно поблескивая глазами. Хотя, по сути, так и есть. В ту же секунду одеяло оказывается на противоположной стороне кровати, опаляя разгоряченную кожу холодным воздухом, а пальцы очерчивают коленную чашечку поверх спальных шорт, поднимаясь выше, легко царапают ногтями бедро и оглаживают ярко выраженные косые мышцы живота, пробегаясь по обнаженному прессу, после чего оттягивают резинку ненужного в данный момент предмета одежды и пробираются дальше.       Сверху слышится тягучий вздох через нос, и Феликс отрывает взгляд от столь любимого тела, но лишь для того, чтобы посмотреть в еще более любимые глаза, которые расфокусировано, но пристально следят за каждым его действием. Сложно не обратить внимание, как грудная клетка Чана сильно вздымается от тяжелого сбитого дыхания, а его руки закинуты на поручни спинки кровати, красиво подчеркивая мускулы. Это лишь минутное помутнение, поэтому Феликс возвращается обратно к своим нехилым манипуляциям.       Он обеими руками тянет шорты за края вниз, заставляя те съехать с чужих бедер, открывая косые мышцы живота уже взору, и борется с диким желанием поцеловать, а лучше провести языком по этому произведению искусства. Чан приподнимает таз, помогая парню стянуть его шорты до щиколоток, опускаясь обратно на простынь, при этом ни на секунду не отрывая взгляд от блондинистой макушки. Под шортами, не удивительно, нижнего белья не оказалось, что заметно облегчило Феликсу жизнь.       Он смотрит на возбужденный член старшего, и если честно, сначала даже немного сомневается, что сможет принять его в себя полностью, поэтому только на пробу касается чувствительной головки губами, но потом мысли из головы будто выдувает сквозным ветром, оставляя там одну пустоту и желание доставить удовольствие. Кисть левой руки едва ощутимо пробегает по бедру и останавливается на тазовой косточке, в поисках опоры, пока вторая осторожно касается основания члена. Лишь потом Ликс проводит языком по всей длине ствола, увитого множеством вен, одним широким мазком, ощущая на языке солоноватый привкус смазки, забываясь в ощущениях и оглушающих в тишине комнаты выдохах сверху.       Он повторяет свои действия еще пару раз, обильно смачивая член слюной, а потом обхватывает его губами, медленно погружая в горячую полость рта, языком играясь пока только с головкой. Феликс неопытен в такого рода вещах — он часто давится и захлебывается собственной слюной вперемешку с природной смазкой, не контролируя ее выделение, останавливается, чтобы перевести дыхание, иногда случайно царапает член зубами из-за той же самой неопытности, но большая ладонь, мерно поглаживающая его волосы, будто бы дает немой знак поддержки, и он продолжает, неимоверно стараясь.       Если бы Чану хоть кто-нибудь сказал, что это утро он проведет так, никогда в жизни он бы не поверил, но это его парень сейчас склоняется над его пахом и просто восхитительно берет в рот, выглядя при этом очень даже реально. Вот так жизненный поворот событий. Бан чувствует, что в глазах слегка плывет от удовольствия и новых ощущений, но прикрыть глаза не смеет — слишком прекрасная картина перед ним, он не должен и секунды пропустить. Феликс медленно, но старательно берет почти всю длину, отчего из горла старшего то и дело срываются ни то стоны, ни то урчание, он просто не в силах контролировать это. Блондин выпускает член изо рта, отстраняясь и поднимаясь на локтях. У него красные, слегка припухшие и блестящие от слюны губы, на которых играет смущенная расслабленная улыбка, поддернутый поволокой взгляд карих глаз, а веснушки на светящемся лице будто стали ярче. Еще секунда и Бан сейчас утонет в обожании к этому солнцу, его собственному солнцу.       В голове пробегает мысль, что, кажется, пора брать инициативу в свои руки. Чан перемещает их, аккуратно укладывая фигуру, ладную будто из фарфора, на одеяло и подушки, нависая сверху. Стройные ноги, обтянутые мягкими, будто сахарная вата, вязанными гольфами сразу же окольцовывают чужую талию, их носы соприкасаются, а губы делят одно дыхание на двоих. Одно протяжное: — Крис... пожалуйста...       И все предохранители, все тормоза срывает, словно по щелчку, потому что это у них особенное, потому что только ему, этому солнечному чуду, позволено так называть Чана. И это его "Крис..." умоляющим тоном вдоль позвоночника пробегает мурашками, а возбуждение бьет по вискам, с такой силой, что картинка перед глазами начинает плыть сильнее, грани тушуются, а цвета, наоборот, становятся перманентно ярче.       Чан смотрит и никак не может поверить, что его парень, который прячет ладони под рукавами свитеров, пьет только зеленый чай и любит готовить тортики, когда грустит, может быть таким сексуальным, притягательным и таким ... таким. Он срывается и впивается в чужие губы, находящиеся буквально в паре миллиметров от собственных, их языки сплетаются в горячем танце танго, а руки в бесчисленный раз исследуют тела друг друга. Пусть и отношениям этим чуть больше полугода, но они еще не заходили никуда дальше разного рода петтинга, и именно поэтому то, что происходит сейчас имеет большое значение для них обоих.       Чан перехватывает своими большими руками чужую тонкую талию поперек, и переворачивает Феликса набок, устраиваясь позади него. Спина с острыми лопатками вновь прижимается к крепкой груди, так же, как они всегда спят: Бан всегда обнимает со спины, будто бы пряча от всего мира, и Феликсу самому хочется захныкать, как маленькому ребенку, потому что слишком хорошо. Руки Чана вновь исследуют тело, оглаживая все доступные участки кожи, начиная с бедер и заканчивая сосками. Он слегка трет их пальцами, прекрасно зная и пользуясь особой чувствительностью, отчего с губ самого Феликса срывается гортанный стон, приятно ласкающий слух. — Я.. готов, не переживай, — он лепечет полушепотом, но Чану удается его услышать, мысленно давая себе зеленый свет.       Бан активнее покрывает поцелуями всё, до куда только может дотянуться: щеки, скулы, шею, ключицы, плечи, спину, лопатки, параллельно пытаясь вдохнуть как можно глубже приятный запах, исходящий от молочного тела. Феликс чувствует чужое возбуждение, которое трется меж его сведенных ног, и не может удержать себя от того, чтобы не вильнуть бедрами, создавая трение, ему настолько не терпится. — Ты точно уверен? Ты не должен делать это только ради меня.. — Бан действительно беспокоится, меньше всего ему бы хотелось, что бы Ликс делал это не по своей воле или ему было бы некомфортно.. — Крис, пожалуйста, сделай уже хоть что-нибудь, — ответ заставляет его убедиться в собственных действиях, — и выключи уже голову, хватит думать, — окончательно.       Жилистая рука соскальзывает с талии и по бедру спускается между двух тел ниже, оглаживая поясницу, упругие ягодицы, соскальзывая меж половинок. Там так мокро, что у Чана дергается член только от промелькнувшей мысли, что Ликс готовил себя для него, старательно растягивая эластичные стенки. Но об этом он подумает потом, а пока он обхватывает ладонью свой член и пару раз проводит по нему, чисто по инерции понимая, что у них нет смазки — У нас нет смазки, тебе будет больно, — Чан шепчет на ухо, после слегка прикусывая мочку и зализывая укус. Так сладко. — Возьми под кроватью, там коробка, — у блондина совершенно нет сил и желания искать чертову смазку, он тихо стонет от покусывания уха.       Спину Ликса холодит от контакта с разряжённым воздухом, потому что Чан отстраняется от него и переворачивается на спину, шаря рукой под кроватью в попытке отыскать коробку. Коробка вовсе маленькая, квадратная, он подцепляет ее двумя пальцами и вытаскивает, почти сразу открывая и выуживая флакон смазки без запаха.       Феликс выдыхает с облегчением, когда прежнее тепло и чужие руки возвращаются на свое законное место, а бедра притираются к его промежности, у него от желания, кажется, даже зудят кончики пальцев. По телу пробегает разряд тока, когда возбужденный член мажет сначала по ягодицам, а потом по ложбинке между ними, имитируя проникновение, но на деле просто скользя между. Глаза непроизвольно закатываются и закрываются вовсе, когда отчетливо ощущается давление на сфинктер и мягкое, но достаточно легкое проникновение головки.       Бан аккуратен и предельно осторожен, ведь причинить боль лучезарному парню вовсе и совершенно не хочется, он ответственен за них обоих. Пара минут требуется для того, чтобы привыкнуть к ощущениям и размеру, после чего его бедра звонко шлепаются о чужие ягодицы, сопровождаемые двумя стонами в унисон, а член входит по самое основание, заставляя алебастровую спину выгнуться. Не выдержав, Чан собственнически сгребает руками талию Феликса, располагая свои ладони на его тазовых косточках, и начинает толкаться, задавая ровный не слишком быстрый темп.       Они здесь и сейчас не для того, чтобы удовлетворить свои потребности, здесь и сейчас происходит полное слияние и переплетение душ, рождается безоговорочное доверие и умирают разногласия и недомолвки.       Чувство наполненности затмевает собой всё другое, что может чувствовать его тело, бесконечные сладкие поцелуи, крепкие руки, сжимающие его в своих тисках и периодически слишком нежно поглаживающие по животу и талии. Если Рай всё же существует, то он обязан быть именно таким, потому что лучше уже не будет и быть не может — они чувствуют друг друга каждой клеточкой как внутри так и снаружи. Первым сдается, конечно же, Феликс, у него просто нет сил продолжать всё это, ведь он грозится захлебнуться в своей любви и собственных чувствах.       Когда Чан понимает по увеличившимся в децибелах стонам, что парень вот-вот уже на пике, увеличивает амплитуду движений, чуть быстрее, грубее и глубже вбиваясь в податливое тело, останавливаясь только тогда, когда Феликса накрывает волной оргазма и слегка потрясывает, пока он заходится в громких стонах, забрызгивая белесой жидкостью простыни. Сам Чан выходит из разморенного тела, не желая его больше мучать, и парой движений доводит до оргазма и себя, кончая на ранее белоснежные ягодицы, которые теперь с чуть красноватыми следами его рук.       Шумное дыхание двух человек разлетается по комнате и отражается от стен. Феликс сразу льнет к чужой груди, как только Бан укладывается на подушки, накрывая их одеялом, и выводит на оголенной груди непонятные узоры, чувствуя себя самым счастливым человеком во всей Вселенной.

— Вот это я понимаю, доброе утро. Было потрясающе..

— с днем рождения, милый..