Мама

На земле одинокой, В колыбели высокой — Жду тебя. В поднебесном молчанье Слышу я обещанье Ждать меня.

Брут проснулся от неясного шороха на грани сознания; ночь окутала квартиру тишиной, словно огромным зимним одеялом, и хотя теперь здесь по-прежнему ни раздавалось звука — что-то выдернуло его из сна. Что-то вдруг изменилось. Что же, по крайней мере, Ариадна не сигнализировала ему, понял Брут, а значит, шум мог создать кто-то внутри дома, кто не имел целью ничего разрушить или повредить. В конце концов Брут пришёл к справедливому выводу, что Бродяга мог просто перевернуться во сне, неосторожно разбудив его, но не нащупал рядом ладони, когда захотел прикоснуться к ней, убеждаясь, что тот никуда не делся. Брут с усилием открыл глаза: половина кровати была пуста, а что-то едва различимое снова донеслось словно извне. Брут пошёл на звук, с сожалением выпутавшись из нагретого кокона; Бродяга отыскался в соседней комнате заворожённо смотрящим на мерцание серебряных огоньков: те будто парили, отрываясь от подсвеченной синей поверхности и опускаясь обратно, и движения этих частиц в пространстве создавали тихую звенящую мелодию. Икар подарил ему этот нехитрый прибор когда-то давно — музыка погружала в состояние покоя и расслабленности, когда усталость накапливалась сверх меры, и помогала разрушить абсолютную тишину, если та становилась едва переносимой; в этом не было ничего сколько-то удивительного, только законы физики и психологии, которые были применены. Бродяга не отрывал от свечения взгляда, опустив голову на сцепленные пальцы, и Брут, словно бы боясь что-то прервать, обнял его сзади, невесомо поцеловав в висок. Бродяга тотчас же потянулся назад, к нему, и Брут, негромко смеясь, принялся повторять это действие снова и снова, до тех пор, пока они не столкнулись губами, оба не закрывая глаз. Чтобы прийти к этому, оттолкнувшись от враждебности и непримиримой злобы, понадобилось слишком много терпения и борьбы, но когда-то, признав для себя сам факт ожидания и какой-то необъяснимой тревоги, Бродяга впервые направился в Полис сам, а теперь и вовсе спокойно мог жить здесь, в квартире Брута, несколько дней, а потом утягивать его куда-то под звёздное небо вопреки неоконченным экспериментам. Брут вынырнул из собственных воспоминаний, когда Бродяга с демонстративным недовольством толкнул его в плечо. Брут молчаливо подтолкнул к объяснению, вслушиваясь в мелодию, больше напоминающую нескончаемый шелестящий шёпот. — Это очень похоже на… — Бродяга снова прижался к его груди спиной, разглядывая неизвестное устройство, словно пытаясь разобраться в его механизме. Голос, намного чаще пронизанный яростью, или вызовом, или просто ни на минуту не умолкающий, звучал очень отрешённо. — В самом детстве. Мама… когда она ещё была с нами, она… — Колыбельная? — Брут очень чётко уловил самую суть. Кажется, Бродяга беззвучно кивнул. — Я… тоже помню, только очень размыто и мало. Кажется, практически не было, но… — Ты же помнишь свою? — Бродяга перевернулся в удерживающих руках, и в этом диалоге и взгляде виделось бесконечное доверие. Образы воинственного изгоя и молодого успешного учёного куда-то рассеялись; у них остался только отголосок материнской песни и невыразимая тоска по ней — словно одна на двоих. — Мне было около семи, когда она ушла от отца, — Брут абсолютно отдавал себе отчёт, что не говорил об этом в подробностях даже с Лией, ни с кем, кроме только Икара, когда подружился с ним, оказавшись в приюте, но теперь он не мог утаить этого. — Они тогда крупно поссорились, и даже браслеты не оказались властны над тем, чтобы снова соединить их. Она ушла насовсем, не прощаясь со мной, и я больше никогда не слышал о ней. Лия была счастлива иметь родителей живыми и неразделимыми в их союзе; Икар никогда не знал своих, но никто из них двоих не терял того, кого он знал и кого отчётливо помнил, и поэтому Брут всегда ограничивался только коротким и непререкаемым «её нет». Его отец вскорости умер, но о своей матери он до сих пор не знал ничего; он, конечно, впоследствии исследовал базы данных, хранящие информацию о каждом носителе браслета, но сведения о его матери в один миг просто прерывались. — Я помню только… может быть, год, — Бродяга рвано выдохнул, щурясь, вдруг уткнувшись в плечо — этот жест никогда не был свойственен ему, но в эту секунду они оба очень хотели бы отмотать время далеко назад, когда обладали величайшей ценностью в мире. — Я никогда не знал настоящего отца, потом нас с Музой воспитывал Бард, а мама… однажды просто исчезла. Вероятно, она умерла; я никогда не мог представить её уходящей, хотя я совершенно её не знаю, только Муза хорошо помнила несколько первых лет. — Я бы очень хотел узнать судьбу моей, если бы только мог. Где она, с кем она, кто она теперь. И — знаешь, существует ли… — Брут обнял его, и сам всматриваясь в сияние — словно отражение сотен вращающихся планет. — Какой-то иной мир. Я не знаю, рай, посмертие, что угодно… — Муза больше всего верит, что души умерших возрождаются в восходящих звёздах. И вечно ждут нас — когда мы сами придём к ним. И… что можно узнать свою, родственную тебе. Поэтому она так мечтала полететь куда-то за грань. Чтобы увидеть и почувствовать. — Это… красиво, — дыхание вдруг перехватило. — И, наверное, правильно. Те, кто любят, всегда же ждут? Глаза напротив вдруг стали очень светлыми — кажется, Брут впервые заметил, что их оттенок необычен и очень красив, — и отчего-то заблестели. Бродяга потянулся к его губам, словно это был единственный способ выразить то, для чего не оставалось слов. Мягко прикоснулся рукой к огонькам — смотрел, как они гасли, пока последний не перестал освещать темноту, медленно затухая. — Давай полетим вместе? — Бродяга попросил об этом как о чём-то жизненно важном. — Как Муза. К звёздам. И… к ним? Брут поцеловал его в лоб — просто неощутимо коснулся губами. — Я тебе обещаю. Они заснули только под утро. И всё совершилось.