Идеальный мир

      Дышать, но не чувствовать насыщение кислородом. Слышать стук сердца, но не чувствовать его ритм. Жить, но не чувствовать удовлетворения. Смотреть в чужие глаза без возможности прикоснуться. Для старшего Мориарти эти ежедневные чувства равносильны пытке. День изо дня его это терзало, не давало спокойно спать по ночам, вынуждая скулить в собственные руки от непонятно откуда взявшейся тоски и безысходности, проклинать несправедливый и грязный мир все больше и больше с каждым новым днем и случайно встреченными взглядами с младшим братом, чье лицо обрамляла обжигающая улыбка, и сильнее рваться к идеальному миру.       Миру, где нет аристократов, бедняков, нет дискриминации из-за сословия и денежного благополучия, нет места повышенному вниманию к родовой истории и постели. Ведь разницы, с кем человек предпочитает проводить время, занимаясь любовью — с мужчиной или женщиной, совершенно нет, по мнению Альберта.       Только вот цена такого идеального мира была слишком высока, хоть и он был готов к этому с самого начала.       Казалось бы, всего лишь нерешительность мешала чувствам внутри сердца распустить свои бутоны и испускать ароматы счастливой любви, но, увы, истинная причина была далеко не такая наивная. Все-таки Альберт уже далеко не глупый мальчишка, и он уже давно прекрасно осознает, как сильно порядки и законы Англии стискивают его во всех смыслах. Одно неосторожное движение — если не погибель от подвешивания, то звучное падение вниз головой прямо на грязную, протоптанную дорогу ничтожеств, презираемых обществом.       Испытывать неправильные чувства — запрещено, показывать — клеймо урода, бороться — публичная смерть на гильотине или виселице. Нет, Альберт лучше отрежет себе язык и самолично бросит его в реку, чем будет подвергать опасности свою семью и их общую мечту из-за своей главной ошибки. В особенности Уильяма, ох, сердце и душа горит необъятным пламенем при каждом, даже самом мелком разговоре, улыбка на чужих губах чарует и вгоняет в транс, а взгляд огненных глаз заставляет все существо будто содрогаться в предсмертных конвульсиях, не в силах остановиться и успокоиться ни на секунду.       Он не знает, когда это началось, также, как и понятия не имеет, как избавиться от этого.       Альберт ненавидит сам себя за такую крупную оплошность, хоть и одна часть его сознания успокаивающе молвит: «ты был обречен с самого начала», он думает лишь о том, как скрыть свою неправильность хотя бы до завершения плана, хотя бы до четкой и беспрепятственной взаимности, хотя бы до собственной смерти. Лишь бы не выдать себя сейчас, лишь бы красноречиво не вымолвить три простых слова сегодня, глядя прямо в глаза, лишь бы не сгореть заживо в собственной постели посреди ночи и не закричать безвольно в пустоту о несправедливости. Лишь бы, лишь бы, лишь бы…       Иногда Альберту казалось, что Уильям смотрит на него как-то не так, совсем по-другому, нежели на Льюиса, Себастьяна и Фреда, что-то необъяснимое плескалось в его взгляде в эти несколько секунд зрительного контакта, будто бы какая-то потаенная фраза, что застряла в его глотке, хотела выбраться наружу, а он упрямо молчал, но об этом мужчина старается не думать. Может, ему лишь кажется, больная фантазия, возможно, деформирует реальность, а мозг интерпретирует все так, чтобы лишь потешить шлак из чувств, бушующих внутри. Иначе и быть не может.       Альберт точно знает, что обречен по всем фронтам, и старается лишь не вдаваться в мечты и заглушать себя в портвейне и в длительных отъездах. Ему иногда смешно и тошно от того, что он, как бездомная шавка, бегает туда-сюда.       Как бы сильно старший Мориарти не пытался всеми способами избежать присутствия брата, в конечном счете Уильям, когда Альберт только-только появился на пороге поместья после длительной поездки, предложил ему пройти в его комнату, обговорить кое-какие планы, пока Льюис нальет им своего замечательного чая. Тот не смог отказаться, даже если бы захотел, ведь, если это касается дальнейших планов, значит, это действительно важно.       Важно… для Альберта все действительно важно, и, кажется, Уильям знает об этом, когда с улыбкой присаживается в кресло и рукой приглашает брата занять место напротив на диване. Льюис приходит довольно быстро, наливает любимый Уильямом чай в специально для этого подготовленные чашки на краю журнального столика, затем с легкой улыбкой уходит прочь, чтобы, наверно, заняться другими делами, например, готовкой, Альберт точно не знает, не успевает задуматься над этим, ведь, как оказалось, Уильям все это время смотрел на него, не отрываясь, а затем он в своей обычной манере спросил:       — Как прошла поездка, брат Альберт? — мужчина с легкой улыбкой на губах непринужденно отпивает чай, — в последнее время ты часто уезжаешь, все в порядке?       Альберт отвечает мягкой улыбкой и тоже делает глоток чая.       — Да, все хорошо, и в поездке тоже не произошло ничего, что могло бы тебя заинтересовать. Не стоит переживать, Уилл.       Каждый раз, при произношении того самого детского милого прозвища, в груди что-то щемит, с кровью по телу разливаются теплые чувства, и этот случай не был исключением. Улыбка мужчины заметно расширяется, но он все также избегает зрительного контакта, делая вид полного погружения в невероятный вкус чая их брата. Он и правда умеет делать очень вкусный чай.       — Так… какие планы ты хотел обсудить? — наконец спрашивает Альберт.       Улыбка Уильяма таинственно расширяется.       — Недавно я задумался над тем, что именно значит «идеальный мир», — мужчина, думая, что неправильно понял услышанное, все-таки переводит взгляд в глаза цвета адского пламени напротив и невольно поджимает губу, не в силах оставить на это комментарий. Уильям продолжил, — знаешь, как я и говорил однажды, без гнилых аристократов наша страна может расцвести и стать поистине прекрасной.

Прекрасная фигура молодого мальчика в океане света из окна часовни с действительно красивой и правильной мечтой предстает перед изумленным взглядом.

      Взгляд Альберта слегка смягчился после наплыва воспоминаний. Вот, когда он влюбился, глупый мальчишка.       — Но станет ли наша страна прекрасней без гнилых аристократов? — тем временем, Уильям продолжает. — Может, дело и в законах? Например, в дискриминации не только бедняков, но и даже аристократов с другим мировоззрением? Другой страстью? К своему полу, к примеру.       Альберт прямо-таки слышит, насколько сильно скрипят зубы, когда он их резко сжимает, чтобы никак не выдать своего волнения. Возможно, у него мелко трясется рука, в которой он продолжает держать чашку, и взгляд мечется между проницательными глазами брата и чашкой, что была поднесена к его губам. Мужчина застывает, как будто по щелчку пальцев, и наступившая тишина уже через несколько секунд непосильно давит на уши.       Чашка с недопитым чаем шумно приземляется на журнальный столик, и Альберт борется между тем, чтобы рассмеяться из-за собственной беспомощности и признать поражение, и тем, чтобы все отрицать и продолжить бегать от собственных чувств.       Своим затяжным молчанием и странной реакцией Альберт сам загнал себя в ловушку, из которой выбраться не представлялось возможным. Он сам виноват, сам подвергает их обоих опасности, поэтому неудивительно, что Уильям все знаки понял и теперь будет его отчитывать. Альберт надеется, что все закончится лишь на отчитывании.       Наконец, Альберт с легкой досадой выдает улыбку.       — И как долго ты уже знаешь об этом, Уилл?       Уильям с улыбкой отставляет свою чашку, и мужчина без слов понимает, что уже довольно-таки давно. Его душу разъедает безысходность, и это четко отображается у него на лице: побледневший цвет кожи, поджатые губы, отведенный взгляд. Казалось, вот-вот, и он закричит самым остервенелым криком, на какой только способен.       Альберт вздыхает и тут же встает с дивана.       — Ясно. Можешь больше ничего не говорить, я и не думал доставлять тебе проблемы. Мои чувства к тебе не будут препятствием на пути к нашей мечте, можешь не беспокоиться.       Он уже начал отходить в сторону двери, как его одернул Уильям:       — Разве я сказал про тебя, брат Альберт? — Альберт с легким шоком в глазах смотрит на брата и тут же снисходительно улыбается. Он не только загнал сам себя в ловушку, но и самолично заперся в ней. — Даже если так, мы боремся за тот самый идеальный мир, о котором мечтаем. О каком идеальном мире мечтаешь ты, Альберт?       Уильям поднимается с кресла и, стоило Альберту из-за подрагивающих ног упасть обратно на мягкую поверхность дивана, он медленно, словно в самых потаенных мечтах глубоких ночей, оседает на его бедра. Все та же мягкая улыбка обрамляет его лицо, и старший Мориарти чувствует, как горький ком в горле перекрывает ему дыхание, лишая кислорода, заглушает все посторонние звуки стуком сердца без определенного ритма, забирает остатки жизни из здравомыслия, а чужие глаза были прикованы к нему одному, как бы одобряя неуверенную хватку на своей пояснице.       — Один неосторожный шаг, и наши старания пойдут крахом, — одними губами говорит Альберт, опьяненный происходящим.       Уильям улыбается, наклоняясь достаточно низко, чтобы соприкоснуться с ним лбами.       — Брат Альберт, мы уже давно потонули в криминале. Думаешь, еще один закон остановит нас? Так что ты понимаешь под «идеальным миром»?       Альберт застывает, и слова так и остаются глухим шепотом в чужие губы:       — Идеальный мир — тот, где я могу быть с тобой безнаказанно.