Девять хвостов и три кинка

      У Вэй Усяня есть хвост.       Лань Ванцзи узнает об этом случайно, в тот злополучный день, когда приглашенный ученик из Юньмэна доводит дядю до потери самообладания. Хвост Вэй Усяня торчит из-под верхних одежд и метет во все стороны.       Дядя свирепствует. Остальные хвоста не замечают. Вэй Усянь стоит с довольным видом, черно-серебряный хвост беспокойно извивается из стороны в сторону.       Лань Ванцзи охота побиться головой о стену.       Ему пятнадцать, и он не видит иллюзий.       Следующий месяц превращается в наказание. Не потому, что Вэй Усянь мелет вздор, не затыкаясь, а потому, что к хвосту все время хочется прикоснуться и чуть сжать. Ночами в глаза лезет отборная дрянь.       По сравнению с ней весенняя книжка — так, глупость и забава. Лань Ванцзи смотрит на похабные картинки и задает скучнейший вопрос:       — Тебе что, заняться нечем?       Вэй Усянь обиженно надувает губы:       — А тебя совсем не проймешь, Лань Чжань?       Нет, просто чужой хвост кажется Лань Ванцзи куда горячее того, что здесь нарисовали. Не желая терять завоёванных позиций, Лань Ванцзи бросает холодное:       — Построение неправильное. Люди так не изогнутся.       — А ты проверял?       Нет. Все гораздо хуже: у Лань Ванцзи старший брат — художник. Сичэнь долго учил его смотреть и видеть. Говоря по-хорошему, рисовальщику надо оторвать обе руки. Почему Вэй Усянь, сам хороший художник, этого не видит?       — Я знаю строение тела. Янский корень не может достать до середины живота. Или женщина умрет от разрыва внутренностей.       Этот ответ приводит Вэй Усяня в восторг. Он радостно воет и хлопает в ладоши.       — Лань Чжань, гэгэ, ты такой умный, неужели ты не понял, что картинки весеннего дворца не для того пишутся?! Ха-ха-ха!       Хвост Вэй Усяня торчит над его головой, как сторожевая башня.       — Картины и книги непристойного содержания запрещены.       Вэй Усянь принимается хлопать ресницами. Они у него такие длинные и изогнутые, что любая барышня позавидует.       — Да, но не когда дело касается обучению искусству спальных покоев для будущих супругов. Я читал ваши правила, Лань Чжань. Это — тысяча двухсотое.       Лань Ванцзи как никогда понимает дядю, который запустил в этого смутьяна чернильницу. Ему самому, если уж на то пошло, непонятно, чего хочется больше: придушить Вэй Усяня или затискать хвост.       — Не вижу ни твоей жены, ни невесты.       — А если посмотреть в зеркало?       Лань Ванцзи не выдерживает и бросает в Вэй Усяня тяжеленным справочником «Собрания нечисти и политических интриганов Поднебесной от эпохи Весен и Осеней до наших дней» на две тысячи страниц.       На лбу Вэй Усяня зреет большая шишка. Хвост грустно метет по земле. Лань Ванцзи разрывает между гневом и желанием утешить.       — Что, уже и пошутить нельзя? Я вовсе не имел в виду, что ты обрезанный рукав! Лань Чжань, больно же! Какой же ты…       — Научись шутить по-умному.       — А это как?       Лань Ванцзи уходит и просит старших назначить себе наказание. Пятый двоюродный дядюшка поит его чаем.       — Попей травок, сынок. У нас это чудовище на ближайший год, если Цижэнь его не прибьет. Может, тебе полегчает?       Все становится хуже. После охоты и наказания Вэй Усянь приходит в холодный источник. В полнейшем недоумении Лань Ванцзи пялится не на один, а на девять черно-серебряных хвостов.       Хвосты красивые, пушистые, извиваются и кишат. Вели бы себя прилично — сошли бы за императорское одеяние.       — Ай, холодная! Лань Чжань, Лань Чжань, а ты что, видишь мои хвосты? Не бойся! Они безобидные и не кусаются. Ну, не шарахайся так: шицзе их тоже видит, и ничего!       Можно подумать, Лань Ванцзи от этого легче. Все, на что его хватает, это задать глупейший вопрос:       — Как?       — От мамы.       Вэй Усянь забирается на плоский камень и беззаботно болтает ногами в ледяной воде.       — Она была монашка и лиса. Всем лисам лиса. Жаль, что их с отцом сожрали. Мне ее очень не хватает. Знаешь, я до сих пор помню, как она катала меня на хвостах, учила писать кисточкой и кишеть. А с хвостами, чтоб ты знал, жуть как неудобно.       — Неудобно?       Зато так красиво. Непристойно красиво.       — Угу. Летом жарко, зимой — холодно, еще и лезут везде, и сам гуя с два прочешешь. Не шицзе же просить, она ведь девушка!       Определенной части тела Лань Ванцзи очень нравятся все девять хвостов. Стыд и позор, Вэй Усянь это замечает. Лань Ванцзи мечтает удавиться на собственной ленте. Хвосты до ужаса и дрожи охота потрогать. И не только потрогать.       Тело — предатель, тело — бунтарь, тело делает что хочет, а не что велит долг и орден, тело — лишь инструмент сражения и познания. Надо его подчинить и укротить, надо…       Не тело. Сам Лань Ванцзи этого хочет. Первый раз за много лет Лань Ванцзи так тепло, и он купается в жаре, исходящем от другого человека.       Несносный Вэй Усянь веселится и бьет своими хвостами по воде.       — Лань Чжань, Лань Чжань, ты что, смущаться вздумал? Не бери в голову, это все глупости! Я же наполовину лис! Естественно, что нос задерется хоть у мертвого. Не обращай внимания. Само пройдет. Или овец считай. Мне помогает.       Стыд уступает место неуместному любопытству.       — У тебя что, на собственные хвосты?! Ну ты и…!!!       Вэй Усянь заливисто смеется и окатывает его водой       — На хвосты?! За кого ты меня принимаешь, я не настолько извращенец! Ну… на все подряд. Даже на паровые булочки и линейки. Это пройдёт, надо просто дышать и думать о тухлятине, тогда ничего такого хотеться не будет. Хотя… госпожа Юй говорит, что от этого дела вырастают на руках волосы. Я ей не особо верю, потому что с лысиной на голове это не работает, хотя если считать мужское семя воплощением ци… чешуя какая-то получается. Гуй побери, да ведь на этом можно было бы озолотиться!       Не в силах слышать эту ересь, Лань Ванцзи обливает Вэй Усяня водой. Так уместно, правда ведь? Тот фыркает.       — Ну не обязательно торговать именно этим! Главное — найти красивый сосуд и правильно все запи…       — Да замолчи же ты наконец!       Лань Ванцзи охота одновременно плакать и смеяться, а еще улететь в небо. В тот день он еще верит, что помешательство, связанное с первым учеником Юньмэн Цзян, с Вэй Усянем… с Вэй Ином, скоро пройдет.       Желая разобраться в том, что с ним происходит, Лань Ванцзи с головой погружается в книги и узнает поразительную вещь: до тех пор, пока Кун-цзы и Лао-цзы не научили людей вежеству, лисы и кролики, как и все приличные оборотни, были спутниками богов плодородия и почитались по всей Поднебесной. Это уже потом их объявили мелкими демонами и пособниками зла. Лань Ванцзи поражается тому, как легко люди меняют свои убеждения и мораль, не суть важно ради чего.       Ради Вэй Ина он будет молчать. Лань Ванцзи не хочет, чтобы эту шаровую молнию изловили, разобрали на волоски и перетерли кости на целебные порошки и амулеты. Пусть живет и радуется. И кишит, как и положено порядочной лисе.       Наваждение не проходит. Ночами Лань Ванцзи снится, как он расчесывает длинную шелковистую шерсть, запускает в нее пальцы, а после валяет Вэй Усяня на простынях и делает с ним такие вещи, от которых бы покраснели все весенние книги мира.       В третий раз он видит хвосты Вэй Ина в пещере Сюань-У. С большим удивлением Лань Ванцзи узнает, что лисьи хвосты — это не только орудие обольщения благородных мужей, но и превосходный инструмент для того, чтобы поколотить Вэнь Чао и его прихвостней, а потом застращать черепаху-людоедку.       — Касатики! Стара я уже для таких игр-то! Пожалейте бедную старуху, не излучайте, один развратом на весь город, а другой — неутоленной тоской! Я же енто, съем вас быстро, мучить особо не буду!       — Пошла прочь, старая ведьма!       Сняв верхние одежды, Вэй Ин удлиняет хвосты.       — Ложись.       — Не лягу.       — Лань Чжань, ты устал. Нога у кого сломана? Давай-давай, должна же быть от маминого наследства польза, а то пока один расход мыльного корня и промывки как на семерых девиц. Отдохнешь, согреешься, мне не трудно.       Лань Ванцзи ложится. Это как один из его сбывшихся снов. Хвосты Вэй Ину поразительно гладкие и мягкие на ощупь и дают прикосновений столько, сколько он обычно не испытывает за год. От этого по всему телу носятся стада мурашек и пробегает колючая дрожь. Лань Ванцзи кажется, что еще немного — и он забудет о чести, о приличиях, о том, что дома разорение и погибель, и будет просить прикоснуться к себе иначе. Совсем иначе.       — Спи.       Следующей ночью Вэй Ин дремлет на его коленях, а Лань Ванцзи понимает, что нет, его не отпустило. Украдкой он гладит кончики льнущих к нему хвостов и спрашивает себя: он чувствует влечение к Вэй Ину, к его силе или к лисьему наваждению?       «Какая теперь разница? — думает Лань Ванцзи. — Хвосты — часть Вэй Ина, но Вэй Ин — не только хвосты».       Он дает себе слово объясниться, как только они выберутся. Или как только найдется брат и закончится война. Или что-то еще.       Лань Ванцзи не успевает. Горит в огне Пристань Лотоса, Вэй Ин пропадает на три месяца и возвращается не весёлым духом, а страшным черным волком, способным пожрать солнце. От него шарахаются враги и друзья.       Он творит ужасные вещи. Все они творят ужасные вещи.       Лань Ванцзи принимает и это. Он пробует звать Вэй Ина в Гусу, но его не слышат. В человеке, что сражается рядом с Лань Ванцзи, нет ни радости, ни игривости, а есть лишь черное пламя мести, испепеляющее все на своем пути.       Что-то прежнее и живое шевелится в нем, когда он с треском вышвыривает себя из общества и уходит с остатками Вэней на Луаньцзан, позволяя малышу А-Юаню играть со своими хвостами, что теперь висят мертвым грузом. Ребенок счастлив и зовет Вэй Ина то Сянь-гэгэ, то Хвост-гэгэ. Сильнее ему нравится только Лань Ванцзи, который всеми силами красуется и показывает, какой из него получился бы ответственный старший брат и хороший отец, будто Вэй Ин — барышня на выданье.       А Вэй Ин бледен и худ, и кажется, давно не может спокойно спать. Вэнь Цин смотрит на него одновременно как на друга, и младшего брата, и бескрайнее поле опытов, и сама этого стесняется, злится и обещает натыкать Вэй Ина иголками, как ежа, если он хоть еще раз будет так по-глупому рисковать собой. Ее родня пока относится к Вэй Ину с опаской и по привычке боится, но во взглядах этих людей все чаще мелькает любовь и самая горячая признательность. Вэй Ин смеется.       — Лисья удача хранит меня, Вэнь-цзе! Ай, иголку-то под хвост зачем?!       Лань Ванцзи не выдерживает.       — Тебе плохо?       Вэй Ин кивает.       — Тело — это очень хрупкая штука, Лань Чжань. Я привык. Но как ты и хотел, я больше никому не морочу голову.       — Лучше бы морочил. Пойдем в Гусу.       — А с ними что будет? Нет, Лань Чжань. За свои слова и дела надо платить собой.       — Ты умираешь. Темная энергия разрушает…       — Тело и душу заклинателя. Я помню. Даже если я уйду с тобой… как скоро на меня объявят охоту? Как скоро они поймут, кто я? Лань Чжань, я не могу больше поддерживать иллюзию. Ты хочешь, чтобы у Гусу Лань были такие неприятности? Или чтобы я притащил вам блох?       — Блох?       — К хвостам и бытию лисой я привык, но блохи — убивают! Ар-р-р, и ведь не подберешь подходящего гребешка, приходится бегать купаться в ближайшую овечью речку с сеном в зубах. Лань Чжань, ты ничего не хочешь об этом знать!       Болтовней его больше не обманешь. Лань Ванцзи не хочет отдавать того, кого любит, тьме и смерти. Раз люди ему не помогут — он будет искать помощи не у людей.       Лисы оказываются ничуть не лучше.       — Мы не помогаем полукровкам и тем, кто не просит нас о помощи. Пусть сам придёт и поклонится нам.       — Скажи спасибо, чужак, что мы не требуем с тебя платы.       — За что? За совет? За воздух?       В день, когда на спину Лань Ванцзи опускается первый удар дисциплинарного кнута, он убеждается в правоте Вэй Ина. Тело и впрямь очень хрупкая штука. От брата он узнает, что Вэй Ин выдал себя и Цзинь Гуаншань поклялся повесить его девять хвостов в пиршественной зале. Цзян Ваньинь в ярости. Не оттого, что отец взял в дом лисьего выкормыша, — можно подумать он об этом не знал, — а оттого, что теперь об этом судачат все.       — Знаешь, Ванцзи, это уж слишком. Отступившийся брат — все равно брат.       Лань Ванцзи чувствует себя призраком. Боль, терзающая его тело, настолько сильна, что жить внутри головы, ничего не чувствуя и не испытывая, гораздо проще.       Чувства потери и гнева обрушиваются на него, когда Лань Ванцзи, сам еле живой, приносит больного А-Юаня, первый раз надирается, как запойная пьянь, и ставит себе солнечное клеймо. Это его тело и его чувства. Ни дяди, ни ордена, ни отца, а его. Все остальные могут идти к гуям.       То, что задумывалось унижением и стыдом, превращается в последнюю память о человеке, которого больше нет, который даже своей смертью напоследок плюнул в лицо всему заклинательскому миру.       Лань Ванцзи стыло и холодно.       Он растит А-Юаня и живет в этом холоде тринадцать лет. На свое счастье, мальчик ничего не помнит. А-Юань, теперь Лань Сычжуй, растет добрым и спокойным, но иногда в его рисунках, как тени на воде, мелькают лисьи хвосты и уши.       — Что это?       — Мне… мне приснился лис. Представляете, Ханьгуан-цзюнь, настоящий лис! С девятью хвостами. Он играл на флейте, показывал мне весенние книги и учил писать. Какая-то женщина била его поварешкой. И иголками. А он веселил меня и гонялся за своим хвостом.       — Мгм. Никому не говори.       — Хорошо.       — Не спросишь, почему?       — Ну-у-у… так надо? Лучше не говорить никому, как черный лис катал тебя на спине и приносил фазанов. Я верно понял?       — Да.       Рисунок А-Юаня и маленького лиса Лань Ванцзи прячет в своих письмах и с обидой думает, что Вэй Ин при нем не превращался ни разу. Неужели настолько не доверял?       Через шесть лет после этого разговора Вэй Ин возвращается, такой же живой и неугомонный. Лицо другое, тело другое, но нрав и проказы — все те же. Лань Ванцзи настолько счастлив, что не сразу верит в действительность происходящего.       Былой силы у Вэй Ина нет, но ум и язык остры по-прежнему. И не разберешь, шутит он или в самом деле пытается соблазнить его, как лиса праведника. Хвостов он лишился, однако обаяние осталось при нем.       Лань Ванцзи настолько привык воспринимать его поведение как шутку и вечное «с кем только не бывает», что не замечает, как в него влюбились по уши. До самых воплей Цзян Ваньиня в его храме предков не замечает.       — Ай, заткнись, противно слушать! Мы тут женимся, обеты приносим, а этот страдалец орет, как ограбленный! Если имеешь что-то против, то выскажись, как человек, либо умолкни навечно.       — Ты!!! Поганая лисья шкура!       — Да, шкура, да, лисья, не надо грязи. Лань Чжань, пойдем. Я не хочу ходить с этим чистоплюем по одной Пристани Лотоса!       — Вернись немедленно, ты!       — Счас, только пояс повяжу и ленточку поправлю.       Слово за слово, Вэй Ин и его брат безобразно ругаются, а Лань Ванцзи наконец все понимает про золотое ядро. Это было больно, но объясняло и вечную усталость, и повисшие хвосты, и все…       — И каково вам знать, — тихо и страшно спрашивает Вэнь Цюнлинь, — глава ордена Юньмэн Цзян, что ваш брат-лис отдал вам самое дорогое, что может у заклинателя быть, а моя сестра, которую по слову Цзинь Гуаншаня убили и сожгли, двое суток резала его без обезболивающего и макового молока? Вы любите, когда вам должны другие и не любите отдавать долг сами.       Вэнь Цюнлинь первый раз в своей жизни и смерти говорит так легко и свободно, будто нет его вечной робости и страха, будто он защищает то, что считает самым правильным и ценным в жизни, будто он решает высказать все, что накипело за эти годы. На Цзян Ваньиня страшно смотреть.       — Замолчи! Какая наглость! Совершили все в жизни хорошие поступки, облагодетельствовали так облагодетельствовали, и решили, что им можно все?! Что за это все простится?! Я их об этом не просил, ты, груда ме…       — Да, я мертв. Но человека во мне больше, чем в вас, и в тех, кто был на Луаньцзан. Глава ордена Юньмэн Цзян, вам не снятся убитые вами люди? Мне да. Каждую ночь я вижу вашего зятя. Каждую ночь. Вам с собой не страшно?       Цзян Ваньинь не выдерживает укоров этой мертвой совести и сбегает. Вэй Ин лежит бездыханный.       Держать лишившегося чувств Вэй Ина в своих объятиях и приятно, и горько. Лань Ванцзи слушает слова Призрачного Генерала и задает себе вопрос: а сколько еще боли пережил этот беззаботный человек?       В лодке Вэй Ин просыпается.       — Ты все знаешь, Лань Чжань?       Лань Ванцзи гладит его по волосам.       — Мгм. Лежи спокойно.       Делать проще, чем говорить о чувствах. Равно как и все остальное, потому что объясняться прикосновениями Лань Ванцзи по-прежнему легче, чем словами.       Без хвостов поясница Вэй Ина выглядит сиротливо и бесприютно.       — Мог бы сказать, что мы женимся.       — Ай, гэгэ, я же ляпнул это случайно, чтобы проучить эту надутую панду! Но это была одна из лучших шуток в моей жизни, тем более, что это пра… Ай, Лань Чжань, по заднице-то шлепать зачем?!       — За все хорошее.       — Жестокий, ужасный, безжалостный человек! Ай! Сделай так еще!       Лань Ванцзи делает так и этак. Увы, им приходится оторваться друг от друга и бежать в храм Гуаньинь: спасать благородных заклинателей от Цзинь Гуанъяо. Или Цзинь Гуанъяо от заклинателей. Ночь эта заканчивается открытием чудовищной правды и большой кровью.       Лань Ванцзи уносит себя и от того, и от другого.       Первый раз за много лет он хочет быть счастливым.       Почти год они вдвоем путешествуют по городам и деревням. С каждым днем в Вэй Ине все больше его прежнего и все меньше незаконного сына Цзинь Гуаншаня. Лань Ванцзи нравятся оба, даром что лисья игривость никуда не ушла, а на ложе Вэй Ин весел, изобретателен и бесстыж до восхищения.       Однажды утром Лань Ванцзи просыпается в остывшей постели от грустного ворчания:       — Нет, это никуда не годится. Я только привык к вашему отсутствию, зажил, как человек, и вот, пожалуйста! Лань Чжань, так нечестно! Я подам в суд на судей Диюй! Мы так не договаривались!       Изумленный до глубины души, Лань Ванцзи распахивает глаза.       На пояснице мечущего громы и молнии Вэй Ина проклевываются три черно-серебряных хвостика.