Воробушек

Как бы воробьи ни любили свободу, они всегда остаются верны себе и тому, что им дорого. Анна Морган проснулась от переменчивой тишины и аппетитного аромата бобов, стянула с лица отцовскую шляпу. Первым делом она сонно попыталась нащупать свою сумку с дневником, но не смогла, хотя отчётливо помнила, что та лежала возле неё ночью. Солнце уже плясало на своей голубой сцене — на небе, а руины католической церкви ни капли не изменились: всё такие же молчаливые и торжественные, как средневековые хранители тайн. Стены, которые в сумерках казались надёжными, теперь выглядели так, будто их все изрешетили пули. Окна разбиты, потоптанные витражи — на полу. Сломанные, скамьи успели растащить кто куда, пустить на дрова, и только старый орган оставался на своём месте. Его, видимо, разобрать на части быстро не удалось. Анна несколько раз моргнула, кое-как справляясь с приступом кашля, и села, потирая глаза. Она поискала взглядом Зои Марстон, но наткнулась только на потрескивающий на полу костёр и пучки дикой меллисы в противоположном углу. Набор оружия тоже лежал нетронутым: дробовик, револьвер, ещё бинокль. Вторую палатку уже свернули в тюк вместе со спальным мешком; на палочках были нанизаны шматки мяса, а рядом, на земле, стояли две подогретые банки с бобами. Дым поднимался к дырам в церковном потолке, где росли пучки травы и маленькие берёзки-паразиты, крошащие корнями и без того покалеченную крышу. Сквозь пустые окна, как глазницы, залетали птичьи голоса — соловьи и пересмешники, вороны и сойки... Анна, выбравшись к костру, протянула к нему руки и хмуро осмотрелась по сторонам, оббегала взглядом каждую стену, каждую дырку, потрескавшуюся краску, прислушивалась к любому шороху, подмечая, что вещи её спутницы — оружие, пояс, сапоги — также пропали вместе с проклятущей сумкой с дневником, который скрывал слишком много мыслей и был дорог сердцу, как близкий родственник. Она попыталась окончательно проснуться, когда услышала быстрые шаги и скрип ступеней. Сразу схватилась за заряженный револьвер, нахмурилась — уже готова была выстрелить, если бы не различила в тёмном силуэте Зои Марстон. Она, недовольная и сжимавшая дневник в руках, в одно мгновение сократила расстояние между ними. Лишь после этого Анна как со стороны услышала хлопок — и её щека загорелась. Она недоуменно и всё ещё сонно схватилась за лицо, сердито подняв взгляд на Зои, которая теперь ощерилась, быстро раскрыла дневник на середине и длинным указательным пальцем тыкнула в последние строки: «Похоже, я умираю...». Анну, словно нашкодившего щенка, ткнули носом в слова, которые обязаны были оставаться тайной до последнего момента, а пощёчина только подогрела в её душе злость и обиду, чувства лениво сбрасывали оковы сна. Она поморщилась, чувствуя краснеющий след от ладони на коже. Повисло короткое молчание, как после взрыва динамита. Птицы всё ещё пели, ветер всё ещё тревожил листву деревьев за стенами, лошади возле церкви всё ещё паслись на заливном лугу, но вакуум без слов неприятно опустился на плечи кирпичной стеной, которая навалилась откуда-то сверху, неожиданно и быстро. Зои всё ещё метала молнии одними своими взглядами. В тёмных глазах — вопросы, ярость и что-то ещё. — И когда ты собиралась мне об этом сказать, старая дура? — рыкнула Зои, смотря прямо и строго перед собой. Она принесла с собой смесь запахов: сигареты и грибной дождик. — Ну не сегодня уж точно, — потрясение быстро проходило, и Анна, воспользовавшись моментом, выдернула из её рук свой дневник. — Тебя это касаться не должно. Подумаешь, подыхаю. Все мы когда-нибудь возвращаемся в грязь, рано или поздно, — она успела только хмыкнуть, когда рука Зои вновь поднялась, знаменуя следующую пощёчину, от которой вспыхнула кожа. — Марстон! — рявкнула Анна, вскочив на ноги, бросив дневник на пол и схватив Зои за плечо. — Ещё раз ударишь, и я тебе твой красивый нос расквашу, обещаю. — О, красивый? — горько усмехнулась Зои. — Теперь он для тебя красивый? — Прекрати вести себя как малолетняя девственница. Что ты от меня хочешь? Признаний, раскаяний или, может быть, молитвы на худой конец? — закипала Анна изнутри, чувства ошпаривали её грудь изнутри. — Я не обязана перед тобой отчитываться, — она поймала Зои за руку, притянув к себе вместо того, чтобы ответить на пощёчину ударом, та затрепыхалась в её хватке, как разъярённый воробей: перья распушила, шипела, возмущалась, пыталась отбиться, но вес и опыт были не на её стороне. Анна дождалась, пока поток приглушённых криков закончился, пока её перестали отпихивать от себя, и заговорила тихо: — Ты обязана жить дальше, Зои. Ты слышишь меня? Забудь обо мне. — Я не хочу забывать, — выпустила из себя Зои, замерев. — Ты мне роднее всех. — Поэтому я прошу тебя забыть и не лезть, у тебя есть будущее, а у меня, увы, нет. Я знаю, что бывали времена, когда мы с тобой не ладили, чёрт возьми, да даже тогда, когда ты ушла от нас на год — я даже тогда... даже... — Анна прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, которые разбегались в разные стороны, как перепуганные котята. Мяукали, звали, водили хвостами, щурились, были всего на расстоянии вытянутой руки, а в итоге забивались в самые тёмные углы подсознания, откуда их достать не представлялось возможным. Зои вместо ответа обхватила её за талию, длинные пальцы забегали по широкой спине Анны, а та тихонько перебирала её чёрные длинные волосы, от которых пахло потом и травой, июлем. Объятия затягивались. Потрескивал где-то в другом измерении костёр, жарилась дичь, дымились банки с бобами. Их поездка в эти глухие места обещала быть просто охотничьей — поймать оленя или кабанчика для мистера Пирсона, возможно, уютно помолчать вечером, спрятаться от грядущего будущего, которое давила головы надеждам, как ядовитым кобрам... а вместо этого они стояли вместе, держались друг за друга, боясь нарушить момент. В какой-то момент Анна поймала себя на мысли, что не хотела отпускать Зои от себя — такую тёплую, жилистую и гибкую, злую, но преданную... Всё это стоило тех пощёчин. Сердце, как бешеное, вздрагивало в груди, трепыхалось, застывало, а затем вновь пускалось вскачь. Лицо горело, руки горели, горели даже пятки и рёбра — всё горело. Анна слегка отстранилась и решила позволить себе немного больше здесь, вдали от лагеря и пересуд, подальше от Датча с его планами и Мики с его мерзкими ухмылочками, за которые он уже однажды получил в лицо, потеряв один передний зуб. Она провела большим пальцем по особо длинному и глубокому шраму на испещрённом ими лицу, и Зои не стала отстраняться, не сегодня. Их взгляды пересекались. Они были обречены. С ложью или без. — Ты до идиотизма упёртая, Анна Морган, — наконец вздохнула Зои. — Почему ты меня отталкиваешь от себя, даже когда тебе нужна помощь? — она смотрела на неё своими тёмными чарующими глазами, и Анна всё-таки увела взгляд, не выдержав их внимания. — Потому что мне ничем не помочь, раскрой глаза, Марстон, — Анна взъерошила свои светло-русые волосы. — Это не лечится, меня уже поставили перед фактом. Я... — она снова оказалась в крепких объятиях, не закончив даже предложения. Зои порывисто прижималась к ней, и сердце от этого затихало, особенно когда послышалось короткое: «Дура». — Зои, посмотри на меня, — мягко предложила она, рефлекторно гладя её по спине. — Посмотри. — Будто бы я там чего-то не видела, — фыркнула из упрямства Зои, но всё же выполнила её просьбу. — Я не хочу тебя отпустить, дура ты тупая. Не хочу, чтобы ты мне врала. — Я в порядке, — как по рефлексу ответила Анна и попыталась улыбнуться, как улыбалась всегда. — Можешь отпускать. — Не хочу, — Зои прижалась только сильнее, её тепло сбивало с толку. — Зои... — Заткни свой рот, Морган, — Зои дышала поверхностно. — У тебя есть Джереми, — с намёком сказала она. — К чему тебе я? — Джереми то, Джереми сё, — снова фыркнула Зои. — Мне насрать на Джереми. — Но вы же... — Анна нахмурилась. — Мы никогда не трахались, Морган. Это стало для Анны настоящим откровением, удивлённо подняла брови. Зои всё прожигала её своим ожиданием в тёмных глазах, обрамлённых в длинные ресницы. Она, казалось, только тогда осознала, что сказала, и захлопнула рот, нетерпеливо сминая рукава белой рубашки. Она ждала ответа, прикусив нижнюю губу. Анна же быстро облизнула пересохшие губы и снова окинула её быстрым взглядом. Самый дорогой человек... в голове у неё образовалась пустота, и всё, что ей было известно о Зои Марстон, вдруг покачнулось и развалилось на составные части, как после урагана, который прошёлся по городу, не оставив после себя ничего, кроме фундамента и снесённых крыш, выкорчеванных деревьев. Зои тоже вопросительно выгнула бровь, осторожно потянувшись к Анне. Та, тлея изнутри, позволила их рукам вновь соединиться, как позволила себе склониться и оставить осторожный поцелуй в уголок рта Зои, мгновенно почувствовав, как чужие губы распустились в кривой улыбке. Когда она хотела уже отстраниться, Зои взяла инициативу на себя и потянулась за поцелуем уже сама — за влажным, требовательным, нужным поцелуем. Анна выдохнула короткое: «О?» — прямо в её губы, и новая усмешка родилась на лице Зои, которая, как победитель, главенствовала в поцелуе, проводила языком по сухим губам, по ровным зубам. Анна отдалась этому порыву, погрузилась под волну, от которой всё сжалось внутри, и мотыльки стали порхать в отогретой груди, изувеченной туберкулёзом. Она мягко зарылась пальцами в чёрных растрёпанных волосах, скользнула к затылку, и Зои одобрительно что-то промурлыкала про себя, как ручной львёнок. — Не смей меня больше обманывать, — шепнула Зои, отрываясь от жёстких обветренных губ. — Иначе что? — Анна втягивала носом аромат леса, поселившийся в чёрных непослушных волосах. Она чувствовала, как новый приступ накатывал на неё, и быстро отпрянула, заходясь в лающем кашле. Зои явно не знала, куда себя деть, лишь стояла рядом, положив на её широкое плечо узкую ладонь, такую привычную к оружию, но не к нежностям. Анна сплюнула кровь, вытерла рот рукавом и поправила слегка съехавшую шляпу. — Я тебя не отпущу, — тише добавила Зои, снова обхватив руками Анну, ткнувшись носом в изгиб её шеи. Она была тёплая, жёсткая, как жгут, от неё шёл запах лошадиного пота, трав, пороха. Её хотелось касаться, сжимать в объятиях целую вечность. — Я не хочу тебя отпускать, Анна. Я... — её тёплое дыхание щекотало нежную кожу на шее. — Воробушек мой, — шепнула еле слышно Анна, гладя чужую, не тронутую солнцем спину под жёсткой тканью. Зои беззвучно стала возмущаться, оставив требовательный след губами на шее, и Анна от неожиданности едва не издала приглушённый вздох. — Не пущу, — снова тёплый шёпот в поцелованную шею. — Умру с тобой, но не пущу. — Ты та ещё заноза в заднице, ты в курсе, Марстон? — приглушённо рассмеялась Анна. — Но я не могу позволить тебе делать глупости. Ты уедешь, ладно? Уедешь, когда всё пойдёт в тартарары. И никогда не будешь оборачиваться назад. Со мной всё кончено, ты это и сама видишь, — она всё ещё прижимала Зои к себе. — Я не хочу тащить тебя на дно. — Я люблю тебя, — почти проскулила Зои. — Люблю, дура ты старая.