Агония пяти сердец

      Его селение, славившееся горячими источниками, превратилось в зону для туризма. Какое унижение - скрытое селение с шиноби, что сражались и защищали свои территории, стало каким-то увеселительным местом... но Хидану не было весело жить на курорте,поэтому он развлёк себя сам, превратив родную местность в селение кровавых горячих источников, принеся часть жителей в жертву Злому Богу. Только часть – конечно, он не мог убить всех, но резня была знатной… будущий поток туристов это, впрочем, не убивало. Вкус тёплой крови селян был слаще любого сахара, а дымящиеся от пожаров дома и обугленная плоть пахли изысканнее алтарного фимиама.       Он убил даже детей. Хидан любил детей. Жаль только, не мог иметь своих – всякий, кто награждался бессмертием, получал «в подарок» бесплодие.       Дети почти безгрешны. Их не заботят все эти деньги, убогие интриги. И дети жестоки - потому что человек жесток по природе своей. Дети честны в своей жестокости, в отличие от трусливых взрослых, что боятся проливать кровь и действуют как крысы исподтишка. Хидан с ностальгией вспоминал, как потрошил дворовых псин в детские годы...       А ещё детям легче проповедовать свою веру. Но тех из деревни было проще вырезать. Они не были достойны получить Божье благословение, не были достойны посвящения в таинства.       В священных писаниях говорилось:

«Медитируй на пустоши, на разрушенные дома, на поломанные вещи, на больных, на мёртвые тела. Так ты поймёшь суть и освободишься от всего, что мучает и порабощает. Чтобы постигнуть тайну потоков жизни, образующей узоры, вначале утвердись в понимании неизбежности смерти».

      Лишать людей жизни такое же благо, как дарить жизнь новым. Если люди перестанут умирать, люди перестанут рождаться, и естественный порядок вещей нарушится.       Слишком многое нарушилось с тех пор, как жрец вступил в организацию акацуки. Он раз за разом нарушал заповеди; каялся, принося всё больше жертв, но покаяние не приносило удовлетворения. Хидан не чувствовал себя прощённым. Чтобы достичь неуязвимости, он пропитал свою жизнь эссенцией смерти, страдания и насилия, но вместе с тем и глубокой веры, духовности. Акацуки нисколько не мешали сеять смерть и разрушение, а вот духовность начала хромать точно та куноичи из его селения, которой он отрубил ноги.       Он шёл не только наперекор заповедям, но и самому себе. Так было и с Нии Югито – джинчурики двухвостого демона. В других условиях нукенин бы не стал её убивать. Такая сильная и прекрасная женщина была достойна служить Богу, а не быть принесённой Ему в жертву.       И вот, остывающее тело Югито безвольно висело прибитым к стене. Распущенные волосы были перекинуты вперёд, закрывая собой покрытое ссадинами некогда красивое женское лицо с хитрыми кошачьими глазами и самодовольной улыбкой. Липкая кровь медленно по капле стекала на землю.       Хидан молился лёжа. Богу не нужно лицемерное, рабское коленоприклонство. Люди рождаются, засыпают и умирают лёжа – это и есть сакральная поза. Новорождённые не могут ходить, поэтому они лежат. Спящие в своих снах собираются возле ворот в царство мёртвых. А умирающие всегда падают, чтобы лечь.       Напарник Какузу всегда прерывал его молитвы, торопил, кощунственно затягивая процесс жертвоприношения на долгие часы, заставляя повторять священные тексты заново.       Старый вспыльчивый мудак, чёрствый и разочаровавшийся в жизни, но цепляющийся за неё из свойственной ему жадности. От него так несло старостью. Мерзкий запах, и от других из акацуки пахло не лучше: Сасори, не такой старый, но всё же взрослый мужик, который, как о нём говорили, заменил своё тело на деревянное, кукольное… Хидан видел Сасори пару раз, и от того несло химикатами. Запах Орочимару, к слову сказать, не отличался. Дейдара, длинноволосый дикарь, которого Хидан сначала принял за женщину, если бы не мужское тело и грудной бас… Дейдара, это уродливое существо с искажённым телом – ртами, растущими на ладонях, от него несло гарью и глиной. Кисаме, воин из деревни Тумана, казался самым человечным из акацуки, хотя выглядел как рыба… и воняло от него тоже рыбой.       И только Хидан пах как человек. Только Хидан выглядел как человек.

***

      По окончанию церемонии провождения Югито в Загробный Мир Хидану хотелось изгрызть её мёртвую, но такую красивую плоть, обглодать рёбра до костей, выпить остатки крови, сжечь её длинные светлые волосы и растереть по своей коже их пепел… желание нарушить заповеди, сотворив с женским телом нечто порочное, греховное и противоестественное горело в самых тёмных уголках сознания…       Но уёбок Какузу опять помешал.       – Тело нужно отдать лидеру нашей организации.       – Пошёл он на хуй.       – «На хуй» пойдёшь ты, если мы не извлечём из неё демона.       – И ты тоже пошёл.       – Тебе опять нужен новый плащ, – проигнорировал хамство старик. – В который раз ты его порвал?       – Да какая разница?!       – Разница 1500 йен, – спокойно уточнил Какузу.       – Да ну тебя на хуй.

***

      Вскоре после того как Зэцу забрал тело двухвостой, двум бессмертным убийцам поручили направиться в Страну Огня. По дороге в Коноху, селение, скрытое в Листве, они остановились в гостинице, чтобы переждать ночь.       Перед сном религиозный фанатик отправился в баню, чтобы смыть с себя грязь после очередной битвы. Круглые офуро и кружащийся пар напоминали о доме, о тех временах, когда Югакуре ещё было селением шиноби, а не селением бесхребетных мудаков, «забывших войны».       Единственное, чего не хватало для полного счастья, это куска хорошего мыла. В некоторых банях они были редкостью, потому что изготавливались из убитых животных, а убийство это, видите ли, «грех». Пф!       Пришлось обойтись без мыла. Кольцо акацуки с иероглифом «三» соскользнуло с пальца, утонув и застряв где-то на дне между деревянными досками.       – Ну и на хер его.       Закончив омовение, мужчина вышел в предбанник и остановился у зеркала.       Его волосы поседели за то время, что он уделял изнуряющим тренировкам и кровавым ритуалам. Тем не менее, щетина осталась тёмной и неприятно кололась… хотелось чем-нибудь сбрить её, но коса лежала в номере гостиницы. Бессмертный огляделся.       На деревянных полочках были аккуратно сложены белые, но не слишком чистые полотенца, а вдоль стены на крючках висели поношенные халаты.       Халаты. Хидану они не нужны. Он никогда не заботился о том, что на нём надето. Ещё в детстве его маме приходилось тратить много усилий, чтобы надеть на сына рубашку или штаны. Одежда уже тогда казалась фанатику лишней, сковывающей, и словно бы скрывающей суть. Люди всегда прячут свою порочную натуру под лживыми дорогими тряпками, будто бы это способно спасти их от Божьей кары и скрыть грехи. Но грехи нельзя спрятать под тканью, одеждой можно обмануть людей, но не Бога. Ему нет дела до этой мышиной возни и понтов, он знает нас такими, какие мы есть. Мы пришли в этот мир без одежды, так к чему навешивать её на себя? Тем более когда у тебя такое красивое тело...       Бессмертный жрец погладил себя по мускулистой груди и полюбовался отражением рельефного пресса в зеркале. Ай, до чего хорош!       Так и не найдя бритвы, он побрёл обратно в номер, спотыкаясь и матерясь в темноте. Там он рухнул на татами, даже не потрудившись вытереть волосы, влага приятно холодила голову. Запах пара и старого дерева всё ещё держался на коже. Тепло бани всё ещё пульсировало в теле, хотя в нём было что-то неправильное. Слишком тяжёлое…

***

      Темнота леса объяла его. Хидан стоял напротив ухмыляющегося юнца-шиноби, а тело было опутано грязными нитями с намокшими грязными деньгами… нет, не деньгами, взрывными печатями. Нити всё плотнее впивались в тело, из-за их натиска лопалась кожа и брызгала кровь. Мясо с противным хрустом рассекалось, давая нитям царапать кости и проникать всё глубже внутрь. Это причиняло нестерпимую, поистине адскую боль.       В один момент его дар бессмертия обернулся страшнейшим проклятием. Тяжёлые камни давили на грудь расчленённого тела. Хидан не мог пошевелиться. Он не мог даже кричать. Было темно.       Хидан молился Злому Богу, просил прощения, но тот не слышал.       «Ты продал себя» – звучал голос откуда-то свыше. Хидан знал, что согрешил, но было уже поздно.       Нити забивали ноздри, а затем и глотку, отделяя седую голову от шеи. Тело разрывалось на части, и верующий падал во тьму, жмурясь от пыли, режущей белки глаз…

***

      Глаза Хидана открылись и не увидели ничего, кроме тьмы. Конечно, было темно, потому что ночь. Это был просто дурной сон…       – Нет, не просто, – подумал Хидан. – Это было предупреждение. Бог подал мне знак…       Он лежал на татами в поганой гостинице, а где-то в стороне храпел старик Какузу. Утром они выдвинутся в Коноху. Выдвинутся, чтобы вновь нарушать религиозные заповеди, чтобы вновь совершать непозволительные святотатства и надругательства над сакральными обрядами. Чтобы убивать во имя денег, а не во имя Бога. Деньги сотворены людьми, тогда как люди сотворены Богом; деньги стоят ниже Бога и ниже людей.       Справа от Хидана лежал жрец этих денег – идолопоклонник Какузу. Слева от Хидана лежала милая сердцу острая коса и тонкий железный кол.

«УБЕЙ БЛИЖНЕГО СВОЕГО».

      Руки сами потянулись к оружию.       У Какузу было пять сердец. Хидана всегда интересовало, будут ли они считаться за пять жертв?       Спящий старик был безоружен.       – Твой Бог тебя не спасёт, – прошептал жрец, немигающе глядя на него болезненными красными глазами. – Ибо истинен лишь один Бог, и сейчас ты его встретишь.       Больше Какузу никогда не прерывал молитвы своего бессмертного напарника. Тело престарелого шиноби растеклось кровавой лужей, а из швов на коже прорвались толстые тёмные нити. Теперь в комнате остался только один бессмертный.       – Заебись, – рассмеялся Хидан, чувствуя, как смертельная агония пяти сердец эхом отдаётся в его груди.       На рассвете он ушёл из акацуки и наконец побрился.       Да, остальные акацуки могут попытаться его выследить, но какая на хуй разница, если он бессмертен? Больше сердец для Джашина.