позже

И ничто души не потревожит, И ничто ее не бросит в дрожь, — Кто любил, уж тот любить не может, Кто сгорел, того не подожжешь.*

      Карлстад, Швеция. Полувоенный институт Дурмстранг. 9 ноября 1942 года.       Устинову он обожает. Преклоняется перед ней, готовый положить весь мир к её ногам, а она это знает и ценит.       У них это с самого детства: друг за друга горой, если один несёт наказание, то и второй придёт составить ему компанию. Трудности легче же переносить не в одиночку.       Антонина стучит ногтями по деревянной поверхности стола, а у неё они длинные-длинные с черным лаком; улыбка ехидная, а в глазах так и пляшут черти, завлекая.       — Что ты делаешь? — невинно спрашивает она и подпирает рукой голову. Спрашивает с искренним интересом, щуря глаза и закусывая нижнюю губу. — Антон?       — Конспект, дорогая, конспект, — отвечает Долохов, не отрываясь от своего дела. Почерк у него непонятный, учителя постоянно жалуются на его работы. Мол, разобрать нельзя, оценку сам себе ставь. А он и рад стараться. Она была единственной, кто его каракули понимал, а иногда даже другим что-то диктовала, чтобы вразумительно всё было.       — Удивил, — она смеется; смех у неё громкий и заливистый, а главное, заразительный, поэтому они оба смеются, прикрывая рот рукой. — Я же могу не писать? Ты же дашь?       — Дам, — а что он даст не уточняет, а оно и не надо.       На седьмом курсе только две девушки: Тоня и Даша, ведь Дурмстранг суров. Обе красивые, обе умные и обе недоступные, поэтому остальным ничего не остается, как помогать друг другу в этих личных вопросах.       — Ты где чай нашла? — спрашивает Антон, запрыгивая на её кровать. Недописанные задания летят на пол, а ручка проносится мимо нарушителя спокойствия. — И где Дашу потеряла?       — Надо связи иметь, чтобы получать заслуженный чай, — говорит девушка и отпивает всё ещё теплую жидкость. Чёрт, а сахар-то не положили. — А Даша сейчас на стадионе.       Стадион — излюбленное место всех учеников, начиная от спортсменов и заканчивая любовными парочками. Сейчас это относилось ко второму пункту. Пока Устинова училась, Аксенова решила наладить личную жизнь. А смысл? Всё равно замуж выйдет за того, кого родители ей выберут.       — Связи, связи... — бурчит Антон, ложится на подушку и раскидывает руки в разные стороны, принимая позу морской звезды. — Лучше что-нибудь другое имела.       — Я хорошенько имею твои нервы, а большего мне и не надо.       Правда.       Чистая правда.       С Долоховым такие вещи могла вытворять только она, другим это было не позволено. Да если и попробовали они это, то прописались бы либо в больничном крыле, либо на кладбище. Третьего не дано.       Но Антоша позволял Антонине всё.       Она допивала его алкоголь, что для других означало две недели на больничной койке, засыпала пьяная на его кровати — четыре недели и настойка для сращивания костей, подстригла его обворожительные кудри — либо кладбище, либо на семестр в больничку.       Многие поражались его терпению, но он даже голоса на неё не повышал, да и другим не позволял.       — А что за связи? — спрашивает он, приподнимаясь на локтях, и недоверчиво смотрит на кружку в её руках. Тоня закатывает глаза и делает большой глоток, а после ставит на тумбочку. — Но это же не Миронов, да?       Миронов Владимир Ефимович появился в Дурмстранге, когда на большой земле началась Великая Отечественная, а Долохов с Устиновой перешли на шестой курс, даже не задумываясь о мировых проблемах. Всё это было так далеко и неважно для них. Нет, иногда школу омрачал чей-то крик боли о ком-то из родственников или друзей. Конечно, все на неделю погружались в траур, но это было недолго.       Чужое горе быстро забывается.       — Тох, ты угадал, — отвечает девушка, и Антон недовольно цокает. Сказать, что он был недоволен, значит, ничего не сказать. У него так и чесалась кулаки, чтобы пройти по довольней роже этого Миронова.       Аксенова рассказывала, что новый преподаватель, которому недавно только двадцать пять стукнуло, как-то странно относится к её подруге. Если на занятия она не пришла, то не успокоится, пока не узнает причину. Чаще всего она не ходила только по одной причине: не хотела, поэтому Даша изощрялась во лжи, врала так, что вместе с Владимир Ефимовичом подрывался и Антон, который знал нехотелку Тони.       Интерес мужчины был безобидный, а ухаживания ни к чему не обязывающие, поэтому молчали все. Свои люди везде нужны, когда надобно отпрашиваться с урока, то идёт девушка. Обычная просьба и невинное похлопывание длиннющих ресниц и всё.       — Ты ещё в койку ему прыгни, — выпаливает Долохов.       Зря, ой как зря.       Эти слова производят эффект разорвавшейся бомбы. До него суть доходит с опозданием, когда Антонина вскакивает, что-то кричит указывает на дверь. Уже поздно просить прощения, уже поздно говорить, что это шутка. Уже всё поздно.       — Выметайся! Быстро! — крик этот больнее, чем удар от ножа, чем долбанный Круциатус. Лучше заклинание, физическая боль, но не это. Устинова хватает его за руку повыше локтя, да, он чувствует боль, но это неважно. Долохов готов испытать боль в тысячи раз сильнее, лишь бы не видеть её такой.       — Тонь, пожалуйста, давай...       Она тащит его к двери и, когда тянется к ручки, именно в этот момент Даша открывает её с другой стороны и удивленно таращится на разворачивающуюся сцену.       — Знаешь, я сплю с кем хочу...       — О, я вовремя зашла, — соседка Устиновой распахивает дверь шире и указывает в коридор. Смысл понятен.       Девушки выталкивают гостя из комнаты и закрывают дверь.       Он извинится, но позже.       Намного позже.