Пометы в тексте и подчёркивания гусиным пером

1. Пометы в тексте

« — Знаю, знаю, зачем ты пришла! — сказала русалочке морская ведьма. — Глупости ты затеваешь, ну да я все-таки помогу тебе, тебе же на беду, моя красавица! Ты хочешь получить вместо своего рыбьего хвоста две подпорки, чтобы ходить, как люди; хочешь, чтобы Эдвард Коллин полюбил тебя, а ты получила бы бессмертную душу!» Сказочник выправлял ошибки в рукописи, сидя за столом в доме своего детства. Старый, добрый, крепко сколоченный стол. Любовные послания за ним не пишут, это же не изящное бюро, а вот сказки! Он был немного неказистым, как и его хозяин, зато выдержал бы что угодно — как и его хозяин. Ох, да ведь он по ошибке написал имя! Должно быть, задумался. Влага капнула на «Э», а рядом на листке расплылась чернильная «К». Сказочник вымарал дорогие два слова и вставил «молодой принц». «Мужское тело» он уже прежде заменил на «рыбий хвост», а «выйти замуж» — на «ходить как люди». А острые ножи с иголками, что впивались в ноги русалочки, можно было оставить. Милый Эдвард непременно догадается — он ведь, бесспорно, и есть молодой принц — когда получит сказку в подарок на свою свадьбу.

2. Подчёркивания гусиным пером

В дни моей свадьбы мой друг Андерсен внезапно покинул Копенгаген, а спустя время подарил мне написанную им тогда в Оденсе сказку. Я читал её со смешанным чувством. В сказке не всё правда, а впрочем, на то ведь она и выдумка для детей! Нас с ним разделяли не суша и море, а пролив Большой Бельт. Я был сыном заместителя министра финансов в Копенгагене, он — сыном башмачника с острова Фюн. «На самом корабле было так светло, что можно было различить каждую верёвку, а людей и подавно. Ах, как хорош был молодой принц! Он пожимал людям руки, улыбался и смеялся, а музыка всё гремела и гремела в тишине чудной ночи». Такими он, должно быть, видел музыкальные вечера в нашем копенгагенском доме, глядя на них, словно русалочка из текучих вод, своими маленькими глазами на длинном лице. С палубы же он казался вовсе не морским чудовищем, а напротив — желанным гостем. Да что там, мои матушка и отец приняли его как сына, а мне он стал названым братом, хотя мы с ним и сохранили на всю жизнь обращение на «вы» и студенческую привычку величать друг друга по фамилии: Коллин и Андерсен. «Твоё прелестное личико, твоя скользящая походка и твои говорящие глаза — довольно, чтобы покорить человеческое сердце!» Все его сказки были об одном-единственном герое: будь то гадкий утёнок или стойкий оловянный солдатик, над мундиром и под опереньем угадывался большой нос и жидкие тёмные волосы. Не внешняя привлекательность красит мужчину, однако же и изысканными манерами он похвастаться не мог. Будучи на три года старше меня, он казался в обществе совершеннейшим варваром. Неудивительно: пока я прилежно учился латыни в классной комнате у себя дома, он протирал свои залатанные штаны о скамью в школе для бедняков Оденсе, где никогда не слыхали звуков латинской речи. « — Чистота — лучшая красота! — сказала морская ведьма». Бесхитростность — вот было его оружие. Он мечтал прославиться и наивно просил о поддержке, словно все вплоть до Его Величества Фредерика VI должны были мигом вскочить — кто с козетки, кто с «трона единорога» датских королей — и ринуться помогать ему. И, о чудо! Все, включая Его Величество, вскакивали и помогали. Бог знает отчего он вызывал в самом чёрством богатее стремление стать благодетелем, а в самом суровом критике — желание хоть что-нибудь да похвалить. Я не могу изъяснить, что за прелесть таилась в его некрасивости, но я и сам поддавался очарованию его нескладной и несуразно одетой фигуры. Вернее всего, дело было в его глазах, где все его чувства читались столь же явно, как если бы они были написаны по-датски. «Русалочка же пела лучше всех, и все хлопали ей в ладоши. На минуту ей было сделалось весело при мысли о том, что ни у кого и нигде — ни в море, ни на земле — нет такого чудесного голоса, как у неё; но потом она опять стала думать о надводном мире, о прекрасном принце и печалиться о том, что у неё нет бессмертной души». Жадный до славы — вот правдивое изображение его характера. Ему мало было пожертвованных риксдалеров и снисходительных отзывов! Во время декламаций на семейных ужинах мои стихи ничуть не уступали его поэзии — их хвалили даже больше, и признаться, в такие минуты я тайно сожалел о том, что должен был поступить на юридический, а не посвятить себя, как он, литературе — он же плакал от обиды, потому что все должны были превозносить его! Моё удовольствие в мгновение ока сменялось виной. Ему же требовалось полное принятие! Абсолютная любовь! «…пусть только кто-нибудь из людей полюбит тебя так, что ты станешь ему дороже отца и матери, пусть отдастся тебе всем своим сердцем и всеми помыслами и велит священнику соединить ваши руки в знак вечной верности друг другу; тогда частица его души сообщится тебе, и ты будешь участвовать в вечном блаженстве человека». Влюбчивый — вот честная его характеристика. Он искал любви с такой страстью, словно от этого зависело спасение его души. Сестре своего университетского товарища Войта, Риборг, он сделал предложение в письме уже после известия о её помолвке. Поступок невежды? О нет, поступок человека, которому невыносимо, что некто может любить не его. Много позже он проговорился, что всегда носит у сердца ответное письмо милой Риборг с отказом, и даже показал мне его как знак особой между нами близости. Да, он нуждался в той близости, какую я мало с кем мог себе позволить. «Давайте перейдём на "ты"», — просил он в письме из Германии. К слову, он обожал писать письма и при всяком нашем расставании слал их беспрерывно. Но позвольте, на «ты»? Порой казалось, что преграда между нами видится ему не Большим и даже не Малым Бельтом, а полноводной колеёй на копенгагенской улице после дождя. Я страшился, как бы он не перешагнул эту лужу своими длинными ногами и мы не оказались так близко, что это стало бы для нас обоих невыносимо. «И она поплыла между брёвнами и досками, совсем забывая, что они во всякую минуту могут раздавить её самоё. Приходилось то нырять в самую глубину, то взлетать кверху вместе с волнами; но вот наконец она настигла принца, который уже почти совсем выбился из сил и не мог больше плыть по бурному морю; руки и ноги отказались ему служить, а прелестные глаза закрылись; он умер бы, не явись ему на помощь русалочка». Лишь глупец вздумал бы обвинить во лжи сказочника, а я ещё не потерял голову. Но, Андерсен, прижмите свою большую ладонь к груди и ответьте по совести: кто из нас кого спасал? Править корректуры его «Путешествия в Амагер», хлопотать о платной подписке на его «Импровизатора», способствовать получению им королевской стипендии на путешествие за границу — всего этого ему было мало. Я должен был принадлежать ему безраздельно. «Русалочка поцеловала его руку, и ей показалось, что сердце её вот-вот разорвется от боли: его свадьба должна убить её, превратить в морскую пену!» Когда я заговорил с ним о том, что мне исполнилось двадцать восемь, а Генриэтта Тюберг — милая барышня, — он взглянул на меня как на своего палача. Словно прежде он думал, что я всегда буду у него во владении, и не мог поверить в свою утрату. На «ты»? Лукавство! Он жаждал не позволения обращаться фамильярно, о нет! Каждого своего знакомца он желал получить целиком с потрохами. Да пусть бы с потрохами — но он хотел забрать и сердце. Письмо с признанием — какое по счёту? Риборг Войт, моя дорогая сестра Луиза, Йенни Линд — всех их он любил, и всем им он признавался, и обо всех них он признавался мне. А однажды признался и мне. Я до сих пор помню охватившее меня при чтении письма стесняющее чувство — был ли это стыд оттого, что я тоже удостоился любовного послания наравне с другими его сердечными склонностями, или смущение оттого, что мой друг объяснился в любви мужчине? «Он велел сшить ей мужской костюм, чтобы она могла сопровождать его на прогулках верхом». Я слышал о мужчинах, которые одеваются в дамский наряд ради соблазнения своего пола. В прозрачной чистоте его помыслов я был уверен больше, чем в смутной неясности своих собственных: когда он в письме рассуждал о том, что его чувство ко мне подобно любви между мужчиной и женщиной, то не помышлял облачить себя или меня в шёлковый корсет и накрахмаленную нижнюю юбку. Да и думал ли он, отправляя признание, о том ответе, какой я мог ему дать, или мечтал лишь облегчить душу и уже не в первый раз разделить со мной свою тоску по любви, предметом коей по воле случая оказался я сам? Я не встречал никого другого столь искреннего и столь же требовательного. Генриэтта, уже став моей невестой, а позднее женой, не жаждала так страстно моей привязанности; наш сын Йонас не нуждался так сильно в моём одобрении. И никого в своей жизни мне не хотелось столь же горячо сделать счастливым, как его, — не оттого ли, что это было невыполнимо? Из всех, кого я знал, он больше прочих хотел получить моё сердце. Иной раз мне на ум приходила мысль о том, смог ли бы я остановить его погоню за любовью; посетила она меня и тогда, когда я раздумывал над ответом на его послание. Не рядиться в женское платье, боже упаси! То, что у дам служит очарованию — глубокие вырезы, пышные рукава — не сделало бы обворожительным ни одного из нас. Но, может статься, если бы я позволил нашей дружбе интимность, какой она не знала прежде, и шаг за шагом сближался с ним, я бы подарил покой его мятущейся душе? Увы, то была лишь честолюбивая мечта. Напитать любовью эту алчущую душу, сколько ни отдавай, было невозможно. Я запечатал и отправил ответное письмо с уверениями в неизменности нашей дружбы, утаив в нём, что он уже присвоил моё сердце. Впрочем, для него это было напрасное приобретение.