До конца времен

Кто-то говорил, что это проклятая земля. Что всё началось со смерти Розали Паркер, которую убил её сумасшедший муж, бывший сущим дьяволом даже в детстве. Кто-то твердил, что это приблудный Шон Томсон навлёк проклятие на семейство Паркеров, что всё началось после того, как он, вернувшись из путешествия, стал ночами околачиваться в долине ветров и кто-то видел его с призрачной девицей. Иные были уверены, что не было там ничего мистического и всё дело в богатстве старика Паркера, который и при жизни был негодяем и, подохнув непонятно от чего за карточным столом, не оставил завещания. А его дочь Китти, которую все нормальные мужчины обходили стороной, помешавшись от жадности, перестреляла после похорон всех родственников, оставшихся на ночлег. Дэйв не верил ни в одну из этих версий. Да, Паркеры были теми еще ублюдками, да и преподобный Томсон если и знал значение слова благочестие, то уж точно никогда сам им не обладал, но не из-за них, совсем не из-за них даже дышать здесь было тяжело. Даже ему. Даже несмотря на то, что дышать ему давно уже было необязательно. Не обязательно, но так привычно… Сделав еще один глубокий вдох, он натужно улыбнулся и заставил себя двинуться вперед, к тонущему в красно-черном мареве дому. Сегодня у него намечалось много работы. Как только Дэйв пересёк границу между парком и подъездной аллеей, привычное предвкушение сменилось озабоченностью и недоумением. Что-то было не так, но что — Дэйв никак не мог понять. Каменистая бурая земля будто обзавелась невидимыми колючками и цеплялась за подошвы сапог. Сгустившийся воздух ощущался настолько плотным, словно он пробирался сквозь толщу воды. Дэйв устал. А он не мог устать. Или мог? Он остановился и перевёл дух. Вгляделся в кровавый глаз полной луны, будто тот мог ответить на вопросы, возникшие вдруг в голове. Луна смотрела недобро. Враждебно даже. Как не смотрела уже очень давно. Словно вопрошала: «Кто ты? Что ты здесь забыл, слабосильный чужак?» Но он ведь не чужак. Давно им не был. Или?.. Почему сегодня все казалось… не таким? Чужим… Он подставил лицо непонятно откуда взявшемуся ветру, втянул дрожащими ноздрями горький, пахнущий гарью воздух и вдруг понял. Тот, кто пришел сюда сегодня, пришел не просто так. Не с глупым намерением что-то кому-то доказать или убедиться в собственной храбрости. Он пришел сюда с одной-единственной целью — забрать то, что по праву (даже если не по желанию совсем) принадлежало ему, Дэйву, уже больше века. Дэйв решительно двинулся вперёд. С каждым шагом запах гари становился сильнее, а у широкой лестницы, каскадом уходящей вверх от сухих корявых деревьев, которые мёртвым строем высились по обеим сторонам подъездной аллеи, он стал невыносимым. Дэйв остановился и пробежался взглядом по окнам первого этажа, затем второго. Дом был таким же. Но что-то было не так. Запах гари сочился из мёртвого нутра этого каменного склепа — точно так же, как тогда, больше ста лет назад, хотя давно уже обитал в парке, ближе к нему. Словно живое существо, следующее за хозяином. Или жертвой. Дэйв помедлил, ещё раз бросил на тёмные окна тревожный взгляд и лишь затем ступил на первую ступеньку. Он сразу почувствовал это. Слабый толчок. Волну вибрации, расходящуюся словно по ниточкам невидимой паутины. Дэйв нахмурился. Сделал ещё шаг. Порыв ветра ударил в лицо гнилью. Тошнотворный, мерзкий запах ворвался в нос, заставив его задержать дыхание. Тот, кто пришёл сюда, затаился где-то там, в каменных лабиринтах дома. Дэйв найдёт его. Тот, кто осмелился покуситься на его собственность, сильно об этом пожалеет. Даже чужие кресты воровать не стоит. Или — особенно их.

***

Это было так давно… Точно такая же ночь, точно такой же запах, и легкая, почти нежная дрожь тревоги в воздухе — и внутри. Или то уже предвкушение? Те, кто приходили сюда, всегда были разными. Наивными, злобными, алчными, даже трусливыми. Но всегда и во всех случаях — глупыми. Потому что рассчитывали выжить. Рассчитывали справиться с ним. Вот как и этот смешной вторженец. Охотник, судя по все тому же напряженному трепету инстинктов — его, Дэйва, и дома. Да, дом тоже имел их, свои, непонятные ни человеку, ни… Дэйву. Но такие же острые и безошибочные. Надежный напарник. А значит, что бы там ни воображал себе очередной «крестоносец», победителем ему не стать. Дэйв почувствовал, как дом, подбодренный его присутствием, выпустил первые ростки своей ауры — вглубь, в себя, на поиски инородного тела, — и хищно ухмыльнулся. «Сюда». «Вперёд». «Вперёд». «Здесь». Пространство вибрировало. Трепетало. Дом проснулся и вёл его к цели. Дэйв чувствовал его жадное нетерпение. «Глупый, глупый охотник», — думал Дэйв, шагая по тёмным коридорам, пересекая пустые залы, обшаривая комнаты одну за другой. Ненатуральный закат, похожий на зарево, заливал комнаты кроваво-красным, подсвечивая запыленную мебель, превращая каждый предмет во что-то другое, что-то иное, вне границ и правил этого мира. Все как тогда. В пропахший гарью и кровью день его посвящения. Как давно это было… А будто вчера. И крики, режущие его тогда еще человеческие уши. И рев пламени, обжигающего кожу и душу. И кровь, так много крови… Дэйв никогда не жалел о том дне. Но иногда нет-нет да и закрадывалась в голову странная мысль: «А что, если бы он успел? Что, если бы?..» Он не любил вспоминать об этом так же, как и бродить в старой части дома. Обшарпанные стены, скрипучий пол под ногами — все было пропитано злобой. Здесь даже воздух обжигал нос. По-прежнему. Прошло много лет, но дом ничего не забыл. Он, словно огромное ворчливое животное, недовольно трещал, скрипел и вибрировал всем своим двухсотлетним телом, и Дэйв старался ступать тише. В конце коридора он остановился и в недоумении и неверии уставился на тусклую полосу света под дверью. «Здесь». «Открой». «Убей». Дэйв зажмурился, но когда снова открыл глаза — полоса света никуда не исчезла. Этого просто не могло быть. Кто настолько безрассуден и глуп, чтобы вторгаться в эту комнату? В груди заполыхала ярость. Дом нетерпеливо гудел, призывая расправиться с незваным гостем. Дэйв подошёл ближе. Прикоснулся ладонью к тёмной поверхности двери, толкнул её… …И попал в ад. Свой, личный, неизменный на протяжении больше чем сотни лет. Огонь. Дым. Горький пепел сгоревшей жизни на языке… Его жизни. И не только его. Единственное место в доме, где он был слаб. Не сдвинуть невзначай ступеньку лестницы, чтобы непрошеный гость сломал себе шею, не запутать несуществующим ветром пыльную штору, отказав в праве дышать, не сбросить на голову тяжелый канделябр с полки… Ни-че-го… И сколько бы ни стонал и рычал старый дом, даже он не в силах помочь ему здесь. Кто же настолько жесток? И осведомлен? Дэйв зажмурился и шагнул за порог, в обжигающее марево огня и пепла. Воздух заколыхался вокруг него, нос защекотал запах горящих трав, плесени и такой знакомый — ладана. Этого не могло быть. Или?.. Дэйв открыл глаза, поморгал и ещё сильнее зажмурился. Помотал головой, изгоняя видение двух склонившихся фигур в плащах и накинутых на головы капюшонах. А когда осторожно приоткрыл один глаз, то замер в изумлении и неверии. Они были там. В круге, испещрённом символами и расставленными по лучам пентаграммы свечами. Это были не любители развлечься, Дэйв чувствовал это. — Он здесь. Скрипучий старушечий голос пробрался внутрь, и Дэйв ощутил накрывающую панику. Дыхание перехватило. Горло будто стиснула огненная рука. Он дёрнулся назад, но… не смог пошевелиться. Язык прилип к нёбу. — Я чувствую его, — этот голос был тонкий, почти совсем детский. Дэйв в ужасе смотрел, как одна из фигур поднялась с колен и повернулась к нему. На него смотрели слишком светлые, настолько, что казались почти белыми, широко распахнутые глаза. Рука медленно поднялась и указала прямо на него. — Он там. Если бы его сердце могло биться, то заходилось бы сейчас в безумном ритме на грани коллапса. Он знал это лицо, знал эти глаза, всегда видевшие больше, чем чьи-либо другие. Знал этот голос. Оба. — Здравствуй, мама. Джинни. Все как тогда… Они нашли его. Каким-то чудом нашли и… — Папа? Пожалуйста, вернись к нам, папа! Пожалуйста! Снова… Неужели они не понимают, что он не может? Как бы ни хотел. Неужели не понимают, что делают с ним сейчас?.. — Покажи мне, где он, — проскрипел первый голос. — Где он? Дэйв дернулся. Нет. Не может быть. Кто открыл склеп? Кто посмел? Кто настолько сильный, чтобы обойти его ловушки? Они медленно приближались, и Дэйв, кажется, закричал. Он никогда не думал, что это будет так больно. Красное марево опустилось на него.

***

— Зачем ты опустил мою руку? — зашипела молоденькая девушка, глядя на побледневшего парня. — Я что-то почувствовал. Холод. — Чёрт. Придётся начинать сначала. — Она тяжело вздохнула. — Ты же знаешь, как нелегко мне было уговорить смотрителя, чтобы он пустил нас в эту часть особняка. Я, между прочим, отвалила ему немаленькую сумму. Она обернулась, чтобы посмотреть в окно. — Мы не успеем начать снова. Надо уходить. — Но ты говорила, что надо всегда заканчивать… — Глаза парня, словно широкие блюдца, приклеились к её лицу. — Мы вскрыли склеп… И ты говорила, что теперь мы точно нашли их… — Стоп! — Ну что опять? — Ларри недовольно скривился, налегая всем своим немаленьким весом на старое офисное кресло. Мебельный реликт протестующе заскрипел, но послушно развернулся, позволив ему искоса зыркнуть на старшего техника, стоявшего позади. В крохотной захламленной комнатушке, повышенной до звания монтажной от банальной, как небезосновательно подозревал Ларри, кладовки, было душно и тесно. Ему хотелось пить (и желательно не опостылевшую до тошноты растворимую бурду без сахара), и спать (не с открытыми глазами), и просто распрямить конечности и позволить позвоночнику снова принять предназначенную ему природой форму (если тот еще был в принципе способен развернуться из состояния безымянной загогулины, в которую его скрючили часы сидения за монтажным пультом в слишком маленьком для такого крупного тела кресле), и… Ларри хотелось многого. Чего ему точно не хотелось, так это просматривать уже готовую запись в сто двадцать пятый раз, пытаясь углядеть некую хрень, которая, по словам Брюса, там была, но которую никто, кроме самого Брюса, не видел. — Да вот же ж. — Тощий палец старшего техника ткнул в экран, чуть-чуть промазав мимо носа Ларри. — Ну ты что, слепой? За последний час желание убить Брюса уверенно выбралось на лидирующие позиции в объемном списке Ларри и, кажется, имело твердое намерение победить. Он вздохнул и наклонился ближе к экрану. — Вот, прямо у двери. — Брюс подался вперед и постучал пальцем по экрану. — Видишь эту хрень? Хрень там действительно была. Хотя еще пять минут назад Ларри готов был поклясться, что нет. — Я вижу сраное пятно. — Ларри напряг зрение, пытаясь разглядеть в пятне обычный блик от аппаратуры, чтобы выпустить пар на осветителей. Но он проработал достаточно давно, чтобы понимать, когда там не гребаный блик. — Давай еще раз, медленно… Возможно, все же блик. — Нет. Исключено. — Брюс зевнул, прикрыв рот ладонью. — Скотт не мог так налажать. — И что это тогда? — Ларри потер пальцами виски. — Привидение? Он хохотнул, глянув на Брюса, ожидая какой-нибудь шутки, но тот растерянно молчал. — Да ладно… — Ларри откинулся на стул. — Ты веришь, что это привидение? Вместо ответа Брюс прокрутил пленку еще раз и нажал на «пуск». Теперь, зная куда смотреть, Ларри видел эту испортившую сцену хрень. И чем дольше он смотрел, тем больше злился, понимая, какие будут проблемы с пересъемкой. Во-первых, унижаться перед Эммой Роут, бездарной второсортной актрисой, которая, видимо, слишком хорошо работала ртом, ублажая режиссера, а во-вторых — вновь встречаться со смотрителем особняка, странным до жути, сгорбленным стариком. — А еще… — Брюс, бесцеремонно перегнувшись через его плечо, быстро защелкал мышкой, — вот тут и тут. И здесь тоже. Ну, теперь-то ты видишь? Он выпрямился и триумфально улыбнулся. Ларри повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть эту мерзкую, полную чувства собственной правоты ухмылочку, и чуть не блеванул. Вот угораздило же его попасть в команду этого чертового невротика-перфекциониста! Нет бы и дальше с Диланом сериальчики монтировать… Так нет же, захотелось роста, профессионального, мать его, развития! Развился, да, аж до состояния полумертвого от усталости овоща, сука! — Ну лады, лады, может, и есть там что-то, — пробормотал он примирительно, мечтая о мягкой (или хоть какой-нибудь уже) постели, — завтра… — Какое завтра? — Брюс взвился, как барышня-диетичка, которой предложили бургер с двойной картошкой фри на ужин. — Сегодня, Ларри, только сегодня! Мы должны посмотреть, что там не так, сами. Не зря же только в сценах в этой комнате проблемы со светом. Тогда завтра можно будет все быстро и без лишней суеты переснять. Да и в конце концов, еще только девять вечера — времени хоть завались. Что, тебя жена, что ли, дома ждет? Брюс противно, совсем по-бабски захихикал, разворачиваясь и лавируя между аппаратурой, ящиками, стульями и прочим рабочим хламом по направлению к выходу. Только у самой двери уже Ларри, аккуратно разжав пальцы, положил на ближайший ящик невесть когда и зачем (зачем — как раз вполне себе известно, поправил внутренний голос, прозвучавший неожиданно хрипло и почти незнакомо) прихваченный штырь от поломанного штатива. Мистер-как-его-там-гребаный-смотритель, доживающий последние дни в сторожке возле самых ворот поместья, долго искал ключи. Ларри успел выкурить несколько сигарет и потерять остатки терпения, когда тот наконец отцепил от общей связки один и протянул ему. — Не лучше ли вернуться утром? — Он не выпустил из пальцев ключ, когда Ларри потянул его. Глаза старика, почти бесцветные, с черными, бездонными, будто локальные провалы в никуда, зрачками, вызывали неприятное зудящее беспокойство, а обвисшая, сморщенная, как сухой фрукт, кожа на лице в искусственном освещении маленькой комнатки казалась неестественно бледной, до желтизны, и тонкой, как пергамент. Он представил, как стискивает пальцы на тонкой шее и старик закатывает свои ненормальные глаза… Ларри почти выдернул из его руки ключи. — Будь у нас время, мистер… — Ларри лихорадочно вспоминал его сраную фамилию. Да твою же мать! — В общем, мы не можем ждать. Нам нужно проверить кое-что. Он схватил Брюса за рукав куртки и выволок его в коридор, а затем на крыльцо. Было пасмурно и ветрено. Лишь время от времени сквозь быстро летящие тучи проглядывал кроваво-красный, неестественный глаз луны. Они включили фонарики на телефонах и зашагали по дорожке к особняку. Брюс обиженно сопел позади, а Ларри, стараясь не думать о «хрени» как о чем-то сверхъестественном, сжимал ключ почти до боли в ладони и скрипел зубами от злости. Ларри перевел дыхание только у кованой двери. — Посвети, — рявкнул он. — Какого хрена ты тут командуешь?! — взбрыкнул Брюс. — Тебе никто не… Ларри схватил старшего техника за грудки и дернул на себя. — Заткни свой гребаный рот и свети гребаным фонариком, — процедил он и толкнул его от себя. Брюс ничего не ответил. Только посмотрел долгим встревоженным взглядом. В огромном холле стоял собачий холод. Но при этом воняло гарью, будто кто-то забыл потушить камин, предварительно забив его сырым тряпьем. Ларри скривился. Гадость. И понесло же этого идиота сознательного сюда в такое время! И его вместе с ним. Сознательный идиот послушно топал впереди, присвечивая тусклым, словно мутным каким-то, светом от мобильника. С батареей у него нелады, что ли? Ну точно идиот — даже телефон в порядке держать не может, а все туда же, приказы раздавать! И вообще, что он о себе возомнил? Начальник тоже выискался! Виски давило от усталости, в груди ворочалась обида на весь мир сразу, а поверх всего накатывала волнами злость. И тоска. Черная, муторная. Бесконечная и безграничная. Почему, вот почему именно он должен быть сейчас здесь? Тащиться по промозглым коридорам скрипящего каждой половицей и каждым перекрытием дома, который, того и гляди, вот-вот рухнет прямо им на головы? Это же даже не его чертова работа! Ларри вдруг остановился. Брюс, пройдя вперед еще несколько шагов, понял, что что-то не так, и обернулся, пытаясь высветить в темноте его лицо уже откровенно мигающим телефоном и неуверенно щурясь. — Ларри? — А знаешь что? — раздумчиво протянул Ларри, наклонив голову и прислушиваясь к чему-то внутри. Казалось, вот-вот, еще мгновение — и он поймает эту… этот… это, чем бы оно ни было. Волна… Еще волна… Еще ближе. Еще громче… — А иди-ка ты к черту, Брюс. Штырь, который, Ларри готов был поклясться, он оставил в монтажной, почему-то приятно грел ладонь. — Ларри? — Ты боишься темноты? — Ларри сжал штырь, коснувшись подушечкой большого пальца острого края. Надавил. До боли. Почти протыкая кожу, почти… — Что за хрень?! Какого дьявола ты так смотришь на меня?! — голос Брюса, истеричный и высокий, как у этой суки Медди из реквизитной, оглушил. Прокатился эхом по пустому коридору и затих. — Ш-ш-ш… — Ларри улыбнулся. Он был спокоен. Он знал… вернее, ему казалось, что так нужно и правильно. Ему надо. Ему? — Ш-ш-ш-ш… — Какого черта ты шипишь, ненормальный ублюдок! Телефон в руке Брюса моргнул и погас. — Ларри! — уже испуганно пискнул Брюс. — Тебе нечего бояться. — Ларри смотрел за плечо Брюса. Он никогда не думал, что у черного бывают оттенки. Темно-черный? Угольно-черный? — Тебе не нужно… Штырь плавно вошел в живот Брюса, прорезав свитер и погрузившись глубоко в плоть. Еще. И еще. О боже. Ларри отодрал его руки от своих плеч. Брюс упал на колени. — Господи… Ларри с удивлением смотрел, как Брюс… нет, уже тело Брюса валится на пол, как черной лужей растекается его кровь… С удивлением, но и с… радостью? Удовольствием? Где-то глубоко внутри вяло ворочалось что-то, отдаленно похожее на страх, но Ларри его почти не ощущал. Слишком далеко, словно под неизмеримой толщей воды. Выше, ближе клубилась та самая темная почти-радость. Почти-ликование — острое, режущее в своей чуждости. Только он ничего не мог сделать, чтобы от него избавиться. Открыв непослушный, будто чужой рот, он хрипло рассмеялся. Смех прокатился по пустому коридору гулким эхом, пустив по коже зябкую дрожь. По щекам покатились слезы. — Господи… — выдохнул он между короткими смешками, продолжающими рваться из глотки совершенно помимо его воли. — Бог тебе не поможет, — проскрипел сзади старческий надтреснутый голос, и Ларри даже успел его узнать — ровно за секунду до того, как на его гудящую голову опустилось что-то тяжелое. Дэйв. Дэйв Паркер, вот как звали древнего, как сама земля, смотрителя поместья.

***

Дэйв почти с печалью смотрел на лежащие на полу тела. Они всегда заканчивали так. Всегда. Так — правильно. Он знал это. Но внутри все равно жало, жгло и кололо, будто кто-то засунул туда тиски с длинными раскаленными иглами. Или будто у него все еще было сердце. — Иди прочь, Розали, — пробормотал он, не поднимая глаз. Он ни разу не посмотрел на нее с того самого дня, как она уморила в дыму его мать и дочь. Не хотел видеть. Не мог. Но и уйти не мог тоже. И никогда не сможет. Лишь ненадолго. Лишь недалеко. Лишь в парк, под свет вечно красной луны, так напоминающей зарево, в вечно воняющие дымом сумерки… Сегодня они едва не запутали его своими дешевыми фокусами, едва не заставили поверить… Нет. Нет, неправда. Это он сам едва не позволил себе запутаться. Поверить. Что возможно еще хоть раз… Нет, невозможно. С самого дня посвящения он это знал. Просто более чем сотня лет одиночества — испытание даже для мертвого. Не считать же за компанию эту… это. Дэйв даже не мог сказать, была ли Розали такой всегда или стала после… после. Родилось ли здесь зло в ту ночь. Или лишь выбралось, как бабочка, из кокона ее смертной плоти. Но он был призван его сторожить. Всегда. Потому что не успел, не смог, не спас. Потому что сам привел в дом монстра. Ему с ним и существовать. До конца времен. Если только он не допустит слабость и не выпустит ее наружу. Тогда… «Свобода. Наконец-то», — шепнул внутри кто-то слабый, кто-то, настолько уставший, что больше не хотел ничего, нигде и никогда. Что хотел лишь ничего, нигде и никогда. Может быть, именно поэтому сегодня у них почти получилось его обмануть. Может быть, в следующий раз… Дэйв содрогнулся. Нет, этот кто-то — не он и никогда им не будет. Никогда. Развернувшись, он выпрямил спину и летящим, совсем не старческим шагом пошел прочь. В сторожку, где и положено обитать надежному стражу. Пусть и давно уже неживому. Завтра сюда снова придут. Будут вынюхивать и выискивать. И его задача — не пропустить того, кто следующим приглянется Розали. Или тому, во что она превратилась. Не пропустить — и не выпустить. А остальные… Остальные никогда не заподозрят ни в чем его, старого, явно нездорового, на ладан дышащего человека. Да и в чем его подозревать? Один техник убил другого и тут же поплатился за это, получив тяжелой люстрой по голове. Космическая справедливость, карма, провидение божье… Или просто разваливающийся от старости дом, по которому не стоит бродить в потемках. А лучше и вовсе — не бродить. Если Дэйву очень повезет, может, эта простая истина когда-нибудь отложится в мозгах всех этих идиотов, спешащих на собственные похороны. Может. Не то чтобы он в это верил. Дэйв пожал плечами, аккуратно прикрывая за собой массивную входную дверь. Нет так нет, так тому, значит, и быть. До конца времен, сука. Дом, пахнущий дымом и кровью, согласно вздохнул всеми своими перекрытиями, лестницами и покрытыми плесенью балками. Так тому и быть.