Ну поймите же меня правильно!

      У Третьяковой всё с самого утра кувырком: пролила кофе на любимую блузку, опоздала на интервью с важным гостем, теперь ещё и на съёмки опаздывает. Она вжимает педаль газа, стараясь не нарушать скоростной режим. Мария Владимировна вообще ничего старается не нарушать: ни законов, ни правил, ни общественных устоев. И если с первыми двумя всё ладится довольно спокойно, то с последним всё идёт наперекосяк.       Женщина жмурится от лучей палящего осеннего солнца, бьющего прямо в глаза, и думает о том, как спокойно и хорошо было бы на душе, не будь она такой дурой. Ругательное слово вырывается будто само, не пристало леди так выражаться. Тем более, такой как она. Но что сделаешь, если других слов просто-напросто нет, их невозможно найти.       Кто бы ей, взрослой замужней женщине, рассказал, что в сорок лет, она влюбится как девчонка. Ещё и в кого? В подругу, в Лауру, в женщину, взгляд которой способен убить. Кто бы Маше поведал, что она будет плавиться под этим взглядом, как мороженое под горячим июльским солнцем.       Мария Владимировна залетает в школу, быстро переодевается и попадает в руки гримёров. Съёмочный день начинается. На площадке она никак не может сосредоточиться, поэтому постоянно ловит на себе недовольный взгляд директора Школы Леди, а на одном из испытаний даже вступает в словесную перепалку с женщиной, в ходе чего рождается странный диалог:       — Лаура Альбертовна, ну это всего лишь чувства, ну поймите же меня правильно!       — Мне никогда вас не понять, Мария Владимировна…       Наконец звучит команда «Стоп, снято!» и все разбредаются по своим делам. Мария же остаётся в кабинете психолога, где они снимали последнюю сцену. Маша сидит и думает, о том, что она — не та, кого можно и нужно спасать. Она не хочет быть спасённой. Её безумие греет её, кормит, лечит. Её безумие приносит ей стакан воды и валерьянку, когда пацанки выводят из себя. Её безумие прижимает её к себе, к шершавой ткани пиджака, и пахнет чем-то родным и тёплым: кофе, каким-то свежим парфюмом и малиновым бальзамом для губ. Маша могла бы узнать эти запахи из тысячи. Каждый раз она ловит себя на мысли о том, как бы хотела чувствовать их каждый день и вне кадра.       Третьякова размышляет: очевидно, не все взгляды Лауры на камеру, потому что за кадром Лукина ведёт себя абсолютно также — сдержана, осторожна в словах и, на удивление, наблюдательна. Директор замечает, как мысли в голове заместителя сменяются со скоростью света — они буквально написаны на лице Марии. Как хорошо, что на лице не пишется их содержание, потому что буквально каждую секунду Маша думает о том, как целует эти губы с ароматом малины, прижимаясь всё крепче, как запускает свои тонкие светлые пальцы в короткие волосы директрисы. Третьяковой хватает смелости мечтать о том, как Лаура Альбертовна прижимает её к стене, больно сжимая одной рукой бедро, а другой исследуя шею. На лице первого заместителя появляется такая гамма эмоций, она едва сдерживает стон наслаждения, что не может укрыться от взгляда Лукиной.       Больше всего женщину радует то, что съёмки закончились и почти все разошлись, иначе ей пришлось бы делать жест в духе «Земля вызывает Марию Владимировну». Сейчас же, когда они вдвоём в уютной полутьме отдыхают от изматывающего рабочего дня, Лаура Альбертовна делает совершенно неожиданную для самой себя вещь — она присаживается рядом с Марией, которая витает в своих мыслях и абсолютно не замечает чужого присутствия, и кладёт свою руку на изящную ножку блондинки, осторожно ведёт вверх, приподнимая ткань лёгкого голубого платья и завороженно наблюдает за тем, как Маша закусывает губу и закидывает голову. Лаура не может удержаться и касается тёплыми губами бешено бьющейся жилки на прохладной, почти фарфоровой шее…       Маша резко раскрывает красивые карие глаза, не веря в происходящее, стараясь сконцентрироваться на реальности. Но концентрация подводит, как подводит контроль, и Третьякова тихо стонет, подставляясь под поцелуи.       Лаура встаёт и тянет девушку за руку в свой кабинет, даже не стараясь делать это аккуратно. Когда деревянная дверь за их спинами, Лукина прижимает заместителя к стене так, как делала это в самых смелых Машиных фантазиях и тихонько шепчет:       — Кажется, я, наконец, тебя правильно поняла…