Тонет дом в огне

Никто из них не знает, что делать дальше. Они в отчаянии настолько, насколько могут быть в отчаянии люди, потерявшие всё, кроме друг друга. Прижимая к себе мать и брата, Сэм думает, что это, возможно, единственный раз, когда они могут говорить правду. Вслух, абсолютно открыто и искренне. Правду о том, как ценят друг друга, как важна их связь, как нужен, просто необходим каждый из них другому. Правду о том, что они — семья. Настоящая, без всяких вопросов. Одна кровь, одно имя на троих. Он знает, о чём Дин сейчас думает. Знает, что брат жалеет, что они сами — не дети инцеста, что их мать не приходилась сестрой отцу, потому что в адском кошмаре, в котором они живут все эти годы, именно семья была тем, что не позволяло сойти с ума, окончательно утратить связь с реальностью. Наверное, это не очень нормально, но Сэм отчасти согласен с ним. Быть частью одного большого клана, носить в себе одну-единственную кровь, ту, что делит с братом, было бы высшей наградой, которой он никогда не получит. Конечно, это полное извращение, и он рад, что Мэри не родила ещё и дочь, потому что тогда, он уверен, Дин выбрал бы сестру, с которой мог бы продолжить этот, очевидно, проклятый род, произвести на свет не вполне здоровых детей, которые бы, как и они сами, были бы неразлучны, и история эта повторилась бы вновь, и повторялась бы до тех пор, пока последние их потомки в муках не умерли от какой-нибудь жуткой наследственной болячки, отчаянно ненавидя их, начавших этот круговорот безумия. — Я могу что-нибудь для вас сделать? Как-нибудь загладить вину? Понимаю, что такое непросто забыть, но всё же… — Она робко смотрит на Дина, прижимаясь ещё крепче, умоляя о прощении. Сэм смотрит в глаза брату и понимает, что был абсолютно прав. Мэри — Кэмпбелл, они связаны лишь наполовину, но это неважно. Они оба были рождены ею, она вынашивала их обоих, они оба были её частью. И жаль, что не были частью друг друга. Он действительно жалеет, что она не родила их близнецами, что они не могут быть ещё роднее, ещё ближе. Но ещё Сэм понимает, почему брат так зациклен на всём этом. Он слишком хорошо помнит, каково было быть нормальным, расти обычным ребёнком, чьи родители, пускай и ссорятся, но любят друг друга, чьи друзья стреляют из игрушечных пистолетов, в чьём представлении демоны, вампиры и призраки — лишь ночные кошмары. Тем, кем Сэму не суждено было стать никогда. Сэм никогда не скучал по матери и не слишком-то расстраивался из-за отсутствующего вечно отца. У него ведь был Дин. Дин, который его вырастил, который дал ему всё, что было у него самого, и даже то, чего у него не было. Который заботливо придерживал его, когда Сэм учился ходить, который поил его из бутылочки, когда он был ещё совсем маленьким, который укладывал его спать, и рассказывал сказки, который учил его противостоять школьным хулиганам, который дрался с этими самыми хулиганами из-за него, который давал ему советы, как закадрить девчонку, который стал его первым любовником, который отчаянно прижимал его к себе и упрекал безмолвно, лишь взглядами, прикосновениями, в ту ночь, когда он объявил о своём решении уехать в Стэнфорд. Который любил его больше всего на свете. Но ещё Дин безумно, до боли нуждался в матери, в отце, тосковал по прошлой, счастливой жизни, той, которой ему было отпущено так немного, и которая так внезапно и трагически оборвалась. Больше всего на свете Сэм хотел бы ему помочь, как-то утолить эту дикую жажду родства, осуществить мечту о большой семье из рекламных роликов, но это категорически не вписывалось в их картину мира. В неё, собственно, вообще мало что вписывалось. Место, которое, с некоторой натяжкой, но всё же можно назвать домом, в котором они осели всего каких-то четыре года назад, Кас со своими ангельскими закидонами, вечно исчезающий непонятно куда, пара приятелей, Кроули со своей мамашей, огромная куча разнообразных монстров, включая вырвавшегося на свободу Люцифера, решившего вдруг размножиться, и прочие твари земные и не очень. И в этой самой картине мира совершенно не находилось места для такой простой человеческой радости, как семья, будь то сестра, от воспоминаний о которой Дину до сих пор становится плохо, племянница, которая не желает иметь с ними ничего общего, или мать, которая уж точно не обязана решать его проблемы с головой. Не обязана, но будет, — понимает Сэм. Потому что всё это в какой-то мере из-за неё. Потому что, если бы не она, всё было бы иначе. Потому что она должна была помнить о сделке с Азазелем, должна была уберечь младшего сына, должна была остаться в живых. И потому сейчас она сделает всё, что бы Дин ни попросил. — Мам… — Он замолкает, не в силах произнести это. Попросить её вступить в эту страшную, противоестественную и самую необходимую связь, стать их матерью по крови, по духу, скрепить это единственным способом, который ему известен. Единственное выражение любви, не предполагающее чьей-то смерти в результате героического самопожертвования.

***

Сначала Мэри не могла понять, не хотела понимать, как это случилось. Не хотела знать, что произошло в эти бесконечно долгие для её детей, и пролетевшие в один миг для неё самой, годы. Она не хотела помнить адское пламя, поглотившее её, демона, разрушившего их семью, самые последние мгновения своей жизни, в которые она видела кровь, капающую на её сына, безумный ужас в глазах мужа, не хотела снова переживать ту дикую боль, которую испытала тогда. Никто бы не хотел такого конца. И там, на Небесах, среди бесконечного блаженства и умиротворения она не помнила о той ночи, не думала о том, что происходит на Земле теперь, ведь это больше не было её делом. Она больше не была частью того, настоящего мира. Рай, сотканный из счастливых воспоминаний, в котором не было боли и страха, вполне её устраивал. Она не заметила прошедших лет, как не заметила и момента, когда муж присоединился к ней, просто была счастлива его видеть. Для неё это ощущалось как иллюзия, ставшая реальностью. Джон был с ней рядом, рассказывал, какие прекрасные у них выросли сыновья, они вместе так гордились ими. А оказавшись вновь на Земле, шмякнувшись на холодную траву, будучи насильно вышвырнутой из сладких видений счастливого прошлого в жестокий, пусть и реальный мир, она поняла, как многого они не знали о своих детях. Сперва Мэри категорически отказывалась поверить в то, что видела. Её собственные глаза врали ей, не иначе, ведь как можно, они же братья, они же… Она не понимала, что происходит, чувствовала себя лишней, видела, как некомфортно стало обоим от её присутствия, они были вынуждены прятаться по комнатам, разговаривали будто телепатически, понимая друг друга не просто с полуслова, каждый читал взгляды, жесты другого, они закрывались от неё, старательно оберегая какую-то тайну. Но такое сложно сберечь, удержать в секрете достаточно долго. Они физически нуждались друг в друге, отчаянно ища любого тактильного контакта, пусть самого мимолетного, соприкасаясь рукавами в машине, носками обуви под столом, сталкиваясь в не таких уж и тесных коридорах, просто чтобы ощутить близость, живое тепло родного человека, убедиться, что ещё есть, за что сражаться, что ничего ещё не кончено. И Мэри видела это, чувствовала себя чужой, пыталась отдалиться от них так же, как, ей казалось, они пытаются отдалиться от неё. И только покинув их, перестав, как она думала, дамокловым мечом висеть над их страшным, тёмным секретом, она поняла, что Дин отчаянно нуждался в ней, к её собственному стыду, куда больше, чем она в нём. Поразмыслив, она пришла к логичному выводу о причинах подобного, и даже задумалась, а могло ли вообще быть иначе, учитывая всё то, что произошло после её смерти, в далёком восемьдесят третьем? Наверное, не могло, ведь случилось непоправимое, то самое, чего она всегда хотела избежать — её дети повторили её судьбу, как бы старательно она не хотела оградить их от этого. Они, как и она сама, никогда не знали нормальной жизни, нормального взросления, не знали настоящей родительской ласки и тепла. И всё то, чего они были лишены по её чёртовой вине, Дин пытался компенсировать для младшего брата, отдавая всего себя, отчаянно желая исправить ошибки обоих родителей. Пытался, но не смог. Впрочем, разве можно винить его в этом? Он был всего лишь ребёнком, маленьким и напуганным, он не знал, как поступить правильно, и отдавал Сэму всё, что имел, делая для него всё возможное и невозможное. И тоже совершил ошибку. Мэри с раскаянием думает, что вины старшего сына в этом не больше, чем её или её мужа. Но это теперь. Тогда, зачем-то заглянув на кухню, в которой, в общем-то, была довольно редкой гостьей, и увидев склонившегося над столом тяжело дышащего Сэма, в которого изо всех сил вколачивался Дин, она была готова убить последнего, вмиг нарисовав у себя в голове чудовищную картину насилия старшего брата над младшим. Она не могла вымолвить ни слова, задыхаясь от ужаса и ярости, пока Дин не поднял на неё глаза и не улыбнулся, искренне, счастливо, он был рад, что она здесь, что видит это, и в тот момент Мэри поняла, что не может ничего исправить. Слишком поздно. И десять, и двадцать лет назад было поздно, теперь она знает точно. Но тогда её вдруг охватила ледяная, парализующая апатия, она чувствовала лишь отвращение, и не могла больше находиться рядом с ними. Она ненавидела старшего сына и испытывала нечто, напоминающее смесь жалости и брезгливости по отношению к младшему. Она не хотела посмотреть в лицо реальности, осознать настоящую причину увиденного, она хотела вернуться назад, в свою тёплую и милую, пусть и построенную на лжи небесную обитель, только бы не знать этой горькой правды. — Эм, можно? — Сэм неуверен, ему ужасно неловко и боязно перед матерью, но он всё же решился поговорить с ней. В отличие от Дина, который не был в состоянии принять её реакцию. — Конечно, милый. — Мэри старается пересилить себя и не отдёргиваться, когда он садится рядом с ней, она не хочет, чтобы сын чувствовал её отвращение и тоску. — Слушай, я хотел сказать… Ну, по поводу того вечера… — Ему тяжело, он буквально выдавливает из себя слова. — То, что тогда было, мы… — Милый, давай забудем. — Она кладёт свою ладонь ему на предплечье, тщательно контролируя движения и мимику — она не хочет потерять их, что бы там ни произошло, это её дети, её плоть и кровь. Её больная плоть и отравленная кровь. Сэм кивает, не будучи уверенным как реагировать, он не близок с матерью от слова совсем, они чужие люди, и сейчас он должен попытаться объяснить совершенно посторонней женщине, что любит своего брата, что отдаст ему всё, что ему потребуется, даже собственное тело, что эти чувства взаимны, что они нужны друг другу, что они сами — всё, что у них есть. Мэри сглатывает, вспоминая эту попытку оправдаться, она и впрямь не понимала этого, не понимала, как это случилось, почему превратилось в зависимость, почему он просто не может это прекратить. Дин виделся ей жестоким, полубезумным насильником с извращёнными фантазиями, а Сэм — безвольной и слабой марионеткой без чувства достоинства. Действительно, сложно знать их ещё меньше. Впрочем, она их никогда и не знала, ведь большую часть жизни Дина и почти всю — Сэма её не было рядом, она не видела, как судьба постепенно отбирала у них всё и всех, оставляя неизменным лишь одно — присутствие брата. Это стало их константой, их Раем и Адом, благословением и проклятием, и кто она такая, чтобы судить их? Кто вообще осуждает людей за любовь?

***

Мэри понимает просьбу Дина без слов. И — что самое удивительное — она готова её выполнить, запятнать себя одним из самых страшных грехов на Земле, и да, не будет ей больше Рая, после смерти её будут вечно терзать в Аду за то, что она собирается сделать. Да, посмеялся бы Фрейд над их семьёй, ему бы здесь было, где разгуляться. Но ни одного из них это не волнует. Дин продолжает прижимать её к себе, она поднимает голову и осторожно, словно на пробу, касается его губ своими. Волосы опаляет горячим дыханием Сэма, который всё ещё не верит, что это возможно, что брат таки добился своего, что это действительно происходит. И Мэри закрывает глаза, отдаваясь на волю своим сыновьям, позволяя языку старшего скользнуть между её губ, а рукам младшего опуститься на талию, бережно, но крепко сжимать, втискивая её между ними. Это продолжается всего несколько секунд, прежде чем Дин отрывается от неё и переглядывается с Сэмом, снова затевая их молчаливую игру в гляделки. Но на этот раз всё решается гораздо быстрей. Дин подхватывает её на руки так легко, словно она совсем ничего не весит, и уверенным шагом идёт в коридор, в сторону спальни. Сэм следует за ними на расстоянии двух футов, она не видит его лица, но буквально ощущает его страх и неуверенность. Как ни странно, это её ничуть не беспокоит. Сейчас, в руках старшего сына, она чувствует себя так, словно время всё же повернуло вспять, словно она вновь оказалась в их старом доме в Лоуренсе, словно это Джон играючи подхватил её и несёт в спальню, где они вновь проведут несколько часов, пока не придёт время забирать Дина из школы, словно жизнь снова прекрасна. Он бережно опускает её на кровать, ложась следом, она ощущает на себе приятную тяжесть его тела, и мягкость губ, и лёгкую небритость, от которой опять будет раздражение на коже, и, боже, он так хорош, она даже забыла, насколько. Он целует её так нежно и в то же время уверенно, напористо, что она бы упала сейчас, если бы уже не находилась в горизонтальном положении. Впрочем, положение это не ощущается совершенно, ей кажется, что она парит где-то в невесомости, в каком-то новом космосе, и это определённо лучшее, что ей доводилось испытывать за этот год новой жизни. Сейчас она даже не жалеет, что ей дали этот второй шанс, ведь у неё снова есть всё, чтобы чувствовать себя счастливой. Ей всё же приходится открыть глаза, когда он отстраняется, и открывающееся перед ней зрелище словно окатывает ледяным душем её разнежившееся, расслабившееся сознание — её младший сын раздевает старшего, покрывая его шею поцелуями, пока его рука плавно скользит по обтянутым грязно-серой джинсой ягодицам брата. Дин подмигивает матери и шепчет: «Сейчас», второй рукой поглаживая её по бедру, и этот жест так напоминает ласки Джона, что она вновь возвращается к своей идеальной грёзе наяву, балансируя меж двух реальностей. — Мам, — Сэму почти физически больно смотреть на неё такую, заведённую ласками Дина, желающую им отдаться, это поразительно прекрасно и невероятно страшно одновременно. Он не знает, что думать, не может прикоснуться к ней, продолжая стаскивать с брата одежду. Так легче, так привычнее, потому что он не может последовать его примеру, какой-то железобетонный психологический блок мешает отбросить всё и просто наслаждаться моментом. Он даже не может закончить начатую фразу, не может оторвать взгляд от её обнажающейся груди, не может пересилить дикую, отчаянную боль и тоску в сердце. — Можешь называть меня Мэри, — она осторожно касается его руки, и тут же отдёргивается, не в силах перенести сладкую судорогу возбуждения, разносящуюся по всему телу от низа живота, когда Дин прихватывает губами её сосок. Не Дин. Джон, её муж, ведь они снова вместе, у себя дома, собираются сделать Дину братика или сестричку. — Если тебе так будет легче. Сэм качает головой. Не будет. Ему не станет легче, даже если они погасят свет и притворятся, что не знакомы, это всё равно ляжет ещё одним тяжелейшим камнем на измученную Адом и его муками душу. Он не может даже раздеться, жмётся в угол и не может справиться с этим всепоглощающим чувством, в котором горе и счастье сливаются воедино. Самая большая мечта воплотилась в жизнь, круг замкнулся, семья воссоединилась. Разве не об этом они мечтали тогда, в далёком детстве? — Сэмми, — брат отрывает его от попытки упасть в очередной приступ самокопания и осознания собственной психической ненормальности, — подай! Он кивает и лезет к прикроватному столику, отстранённо замечая, что обычно Дин делает это сам, наклоняется и принимается рыться в ящике, в котором у них хранится куча разных необходимых и не очень вещей. Тяжело вздыхая, он находит упаковку презервативов и уже начинает вытаскивать маленький блестящий конвертик, когда рука матери мягко касается его плеча: — Милый, это необязательно, — она улыбается, нежно и ласково, как будто собирается приготовить им ужин или почитать на ночь, как будто они обычные дети из обычной семьи, как будто им всё ещё так мало лет и они всё ещё счастливы. — Мам, — Дин неуверенно смотрит на неё. Сэм вспоминает, что он всегда крайне осторожен в подобных вопросах, да и в целом, не предохраняться в данной ситуации было бы очень странным шагом. Впрочем, об этом лучше не думать. — Я всё-таки… — Дорогой, всё в порядке, — Мэри приподнимается на локтях, чтобы вновь начать целовать его, стараясь прижаться всем телом, как можно ближе. — У меня двое детей, я знаю, когда можно. Её слова едва не заставляют Сэма дёрнуться, всё-таки для него это всё ещё тяжело, в отличие от брата, он не до конца уверен, что подобные вещи стоит осуществлять на практике. Полуоформившиеся стыдные желания, странные мечты и влажные фантазии должны оставаться там, где им и место — в небытии. Но Дин так совсем не считает, и это одна из немногих вещей, в которых Сэм так привык потакать брату. Он смотрит, как она изгибается и стонет под Дином, как льнёт к нему ещё сильнее, желая получить удовольствие, всё, до последней капли, как он толкается в неё мощными, размеренными движениями. Сэм ловит себя на мысли, что невольно любуется этой завораживающей, восхитительной, и одновременно пугающей картиной. Он сжимает зубы и качает головой, когда Мэри тянет его к себе за рукав рубашки, и пытается поцеловать, он не может, он просто не может. Для него ведь семьёй всегда был только Дин. Дин, который вынес его из горящего пламени, в ночь, когда началась их новая жизнь. Единственная жизнь, которую он знает.