фатализм

О позволении Эйлишу приехать сюда в качестве подарка на тринадцатилетие я пожалела задолго до того, как это произошло. Разряд. Молнии били, били, били – это было красиво, – молнии били, а в центре был он, мальчик, юноша, маль-чик, которого я почти что ненавидела порой за удачливость, за амбиции, за то, что мой младший сын непременно решил стать таким же, как – и, видимо, умереть, не дожив до трёхсот. Мои эмоции определённо не имели отношения к его ошибке, а у меня сжималось сердце, щемило, ныло, рвалось. Может быть, не надейся я так сильно, что он оступится, проиграет, р а з о ч а р у е т Эша, ничего бы не произошло, нити структуры не откликнулись бы на мой призыв – если вообще что-то способно откликнуться на материнский призыв не отнимать у неё сына? Я не хотела смертей. Звучит глупо, когда ты присоединилась добровольно к известному своими играми со смертью роду некромагов, и всё-таки это было так. Я хотела только, чтобы мой маленький Эш прожил дольше, с его шатким запасом сил, с наивностью неполноценно развившегося сознания и дара. Мой младший. Я знаю, что не смогу больше родить, и я знаю, что Рентар не упрекнёт меня в этом. Я не хотела смертей. Мой дом был разрушен, а он был одним из тех, кто помог мне покинуть пепельную пустощь, бывшую вскормившим меня давно-давно лесом. Мой младший, Эйлиш, Эш, единственный плод нашего брака, единственный мой сын, оставшийся при мне, не получил того дара, которым славится их род – мой род – в слиянии подавившей родовую кровь магии жизни дриад с магией смерти. Молнии били неумолимо. Он сгорал, как мой священный лес, моя роща, как молодые деревца, посаженные мудрой Даэрой ровно накануне – побоища или убийства? – а меня всю трясло. Я не хотела смертей, я не просила об этом, я просила только, о-каэр-а-матхен-ра, чтобы мой маленький Эш разочаровался в нём, чтобы мой маленький единственный Эш был в порядке. Праматерь! На герцога я не смотрела. Мягкое дерево медальона согревало частичками пепла родного леса по сердцу. Сердце сжималось. Я не просила его смерти, Праматерь, я не просила. Я не хотела помнить, кто убил тебя, Даэра, не хотела помнить, кто убил всех вас, тот, с кем я ушла оттуда, я не хотела вспоминать, я хотела только, чтобы меня спасли, чтобы жизнь ветвилась, моя жизнь, мой сын. Смерть едина, Даэра, но смерть имеет разные лица – ни мой муж, ни мальчик, юноша там, на руках, на коленях крохотной фигурки, бросившейся к нему мгновенно, едва блеск молний перестал бить пространство вокруг, не причастны к смерти нашего леса. Я качала головой, отгоняя от себя мысли, вцепившись крепко в рвавшегося туда, к своему кумиру, к «дяде Ариэллу», ребёнка. Я перестала обращаться к Праматери очень давно. Все мертвы. Я закрывала Эйлишу глаза ладонью, прятала сына у груди. Эйлиш не понимал и кричал. что ему нужно туда, что дядя герой, что дядя сейчас встанет, что они победили. Они победили. Я уверена, что Екатерина – такое странное имя – сказала ему именно это. Самое важное для такого амбициозного юноши. важнее всего, а что ещё она бы могла сказать ему, в конце концов, что ещё он хотел бы услышать. Зрители взорвались криком, а я не смотрела на герцога, чёрным смерчем слетавшего по ступеням, не смотрела на девушку на поле, не смотрела на фигуры его друзей, высокого худощавого парня, как его имя, не смотрела на лекарей, ни на кого. Эйлиш перестал рваться и смотрел на меня круглыми осознавшими столкновение с произошедшим глазами. Мой мальчик, он не понимал до конца, понимал только то, что прямо сейчас дядя не встанет, а он не добежит и не повиснет на шее. Я не смогла сказать ему, что дядя не встанет.