Какаши Хатаке и Сакура Харуно

      Поначалу Сакура боялась, что Саске вернётся и не застанет её в квартире. Но страх отступал: с каждым днем чувство вины мучило всё меньше. В конце концов, её выбор был ждать и любить Саске, её же выбором стало навсегда оставить это в прошлом. Потому что незрелая слепая влюбленность не могла соперничать с тем, что было сейчас. Хотя они избегали слова «любовь», связывающее их чувство не надо было озвучивать.       Сакура вернулась поздно, скинула у порога сандалии, проскользнула в душ. Под обжигающими струями воды растёрла усталые плечи. Хотелось только одного — рухнуть в постель и заснуть. После войны работы было много — изнуряющей, выматывающей, скучной, но такой необходимой. Глупые мечты о том, как она, улыбчивая и красивая, готовит своему мужчине ужин, в чисто убранном доме ставит на стол исходящие аппетитным ароматом блюда, смотрит, как он ест — растаяли давным-давно. Ушли, как и надежды уходить с работы пораньше, помнить, какие продукты купить с вечера, чтоб утром знать, что в холодильнике есть завтрак, а в шкафу хотя бы есть чай. Наивные грезы! На рассвете, растрепанная, все еще усталая, она даже не знала, есть ли дома запас спичек, чтоб зажечь на плите огонь и вскипятить воду. Саске был бы недоволен. Отчасти так смешно было иной раз представлять, как он возвращается, но вместо какой-то радости получает от Сакуры только огорчение тем, что его приход — дополнительные хлопоты, на которые совершенно нет сил.

***

      — Есть хочешь?       Сакура переступила мокрыми ногами и отрицательно качнула головой. Всё, что хотелось — спать. Забыться и отдохнуть, так, чтоб в голове гудело от того, как долго проспала.       — Идём. — Лохматый, с тёмными мешками под глазами, он сам едва ли ложился.       Какаши обнял её за плечи, поцеловал в макушку. Сакура вздохнула, потёрлась щекой о его грудь, прикрывая глаза.       — Пойдём.       Узкая развороченная кровать выглядела неопрятно: одеяло смятым комком, простынь волнами, сбитая в углу подушка — одна на двоих.       — Бардак у нас отвратительный.       — Убирать что ли?       — Да ну. — Сакура приподнялась на локте, потянулась выше.       Какаши удивлённо изогнул брови, стёр призрачное расстояние между ними и поцеловал. Сначала нежно, осторожно касаясь прохладных губ, приобнимая, притягивая Сакуру ближе.       — Спать не хочешь?       — Хочу больше всего на свете!       — А будем?       — Уже не уверена.       У Какаши сухие губы в колких чешуйках обкусанной кожи, ладони сплошь в загрубевших мозолях, твёрдые напряженные плечи в шрамах, но Сакура любит всё это. Как он гладит руками её угловатые бёдра, как сжимает, обводит пальцами небольшую грудь. Как она дрожит от каждого прикосновения, как остро жаждет его поцелуев. И каждый раз, как будто неуверенный в её любви, он ждёт до последнего, до её несдержанной агонии. Слепая от желания, горячая, она мнёт в руках простынь, стонет сквозь зубы, ёрзает на постели. Какаши не упускает ничего. Хватило этой сдержанности, достала эта обязательная отстранённость и суровая сухая дисциплина. Здесь он волен делать, что хочет и как хочет. Если Сакура и смущена своей отзывчивостью, то совсем чуть-чуть, и то, пока у неё ещё есть искра здравомыслия, пока она ещё не полностью от него зависит.       Какаши удобнее ложится на неё, устраивается так, чтоб дотянуться до раскрытых губ, покрыть поцелуями шею, прикусить тонкую кожу на выпирающей косточке ключицы. Он весь проваливается в её отдачу, в её ощущения, но Сакура и так слишком долго ждёт. Рывком съезжает ниже, обхватывает его ногами и прижимается жадно. Терпеть это нет сил. Какаши подхватывает её под спину и дает то, чего она явно хочет. Он не всегда не сдержан, но тут почти грубый резкий толчок. Сакура всхлипывает, закусывает губу и вскидывается, только усиливая его бесцеремонные, рваные, жадные толчки. Надолго их ожидаемо не хватает, Какаши поднимает её выше, меняя угол на немыслимый, божественный и окончательно оглушающий. Сакура пошло несдержанно стонет, и всего на мгновение его опережает, потому что мокрый и обессиленный Какаши сваливается на неё, вжимаясь в последнем судорожном движении. Настолько бесподобно чувствовать в себе, как он кончает, что Сакура уже давно на противозачаточных. Только чтобы в сладких судорогах остро ощущать его внутри.