Катарсис

       Смотреть на себя в зеркало и видеть лишь серую массу, для Орихиме уже привычно. Когда с кровью на подушке просыпалась, то дрожала, как осиновый лист, плакала очень и хотела позвать брата, но вспомнила забивающимися слизистую слезами, что брата и нет вовсе, не придёт он больше и не успокоит её. Звать его бессмысленно. Да, он и не придёт. Пришёл лишь однажды во сне, серой тенью, не касался, но она чувствовала, что он рядом и защищает её. И тогда снова маленькой она стала, девочкой, которая складывает ладошки и смотрит на снег за окном. Почему-то ей, солнечному ребёнку, нравилось противоположное. Снег за окном. Талый иней на окнах.        Да, для неё это уже определённо привычно. На лице лишь одни глаза, как любит ворчать Рангику, но Орихиме нечего ей сказать. Впервые в жизни она не может ничего сказать, потому что в горле стоит комок, будто сердце застряло внутри, а вернее, его ошмётки, которые она хотела приберечь для него.        Он, это все, что имело когда-либо для неё значение. Яркий и солнечный, тот, кто разрисовывал её душу фейерверками, теми самыми красками, которые у неё забрал дядечка с нимбом, когда решил, что её брату нужно умереть. Орихиме не может простить. Орихиме не верит в Бога. Её душа с ним –это всполох, то, что тревожит её. Но тревога другая, дрожащая, уловимая, как её первые сны после гибели брата, вызывающие слёзы. Хотя, Орихиме не помнит, когда плакала в последний раз. Возможно, это было давно. Возможно, недавно. Память чёртовка злая, не услужливая. Из-за неё Орихиме многое забыла, да и рада этому. Помнить слишком больно. От боли Орихиме стремится отвыкнуть. Школьная форма висит тряпками. Она сильно похудела за последние дни, недели, месяцы? Орихиме не помнит. В голове всё пусто, а кровь на подбородке лишь завершение её константы. Утереть дрожащей рукой, это её личная привилегия. Её слабость. В Орихиме нет силы, но и слабостей не осталось. Она будто вся изломана тяжёлым сапогом, притиснута к стене, душа не нараспашку, от души и не осталось ничего, открывать же пустоту кому-либо слишком больно.        Больно по-другому. Не от ссадины на лбу, которую обрабатывал брат. Не больно даже, когда отец хлёстко и со всей силы бьёт по лицу, Орихиме помнит твёрдость его руки, помнит привкус крови, жаль, что не помнит его самого. Плёнка стёрлась.        Ей нужно идти. Просто идти. Орихиме не знает куда, но это просто нужно. Ей нужно же что-то делать, как-то существовать. Статика не к чему. Статика внутри, замедленная, неменяющаяся. Это для её глаз, для неё самой. Снаружи же все должно быть по-другому. Притворство даётся с трудом, но Орихиме привыкла. Ещё с того самого дня, когда наврала Ичиго о том, что рада возвращению к Рукии. С тех пор, она врёт себе постоянно. Устремленные на неё взгляды всегда разные. Орихиме обратила бы внимание, если бы не тошнота в горле. Она не хочет разговаривать ни с кем, но тем не менее, улыбается Рукии, здоровается с Исидой и Чадом. Ей остаётся лишь молиться, чтобы всем было всё равно.        — У тебя кровь, — говорит Ичиго, смотрит прямо в глаза. Орихиме ненавидит эту прямоту, презирает эту честность. В конце концов, честности ей у кого-нибудь нужна занять, не врала бы хоть так часто. Ни себе, ни ему. Она утерает ладонью каплю крови. Говорит, что случайно себя травмировала. Травмы всегда у неё были. Всегда получала пинки и всегда было больно, теперь это лишь прошлое, забитое, затихшее, как и она сама сейчас. И глаза Орихиме прячет всегда. Дурная привычка ещё с детства, когда она не могла признаться брату, что её избили, отрезав волосы. Орихиме помнит это чувство горечи, когда касаясь своих коротких прядей, она чувствовала ершистость, как плохо сделанная плюшевая игрушка. Хотя, так оно и есть. Игрушка. Игрушка, но бракованная. Совсем как кукла, которой мать выжгла сигаретой дыру на лбу. Орихиме тогда не плакала, знала же, что накажут.        — Тебе нужно обратиться к врачу, — участливо говорит Рукия, а Орихиме хочется рассмеяться. Врачам всё равно. Орихиме выставили, как собачонку, когда она пришла, сказали, что это глупости. А ведь её тогда била сильная дрожь. Разве она не потеряла рассудок? Всем все равно. И Орихиме ненавидит это чувство понимания. Ведь ей тоже все равно. Было все равно на Рукию, лучше бы её казнили тогда, возможно, в жизни Орихиме появился хоть какой-то смысл. Но сейчас притворяться нужно. Орихиме улыбается, благодарит за участие. Так надо. Словно она все ещё маленькая принцесса, разодетая в розовое кукольное платье, только платье почему-то потеряло цвет, а принцесса свою волшебную силу, теперь только слабость её прерогатива.        Падать, чтобы вставать, не для неё. Орихиме всегда падает и зажимается сразу же в угол, как затравленный зверёк. Так было и с братом, когда он толкнул её не по осторожности, и Орихиме даже укусила его, испугавшись наказания. Но брат лишь обнял её и прижал к себе. Почему-то он плакал.        А потом Орихиме помнит белый халат. Белые стены. Белые зубы. Все было белое, как стекло, пустое. Орихиме боялась, что и душа у неё такая же, белая и прозрачная, руку протяни, но всё равно не уловишь, ведь нечего же хвататься. Это было тогда. Это есть и сейчас.        — Не тяни с этим, — голос у Ичиго сопереживающий, глаза смотрят со страданием. Орихиме бы хмыкнула, но это, наверное, напомнило всем бы об Улькиорре, об его гротескности. А помнит ли сама Орихиме? Что-то подступает к горлу. Орихиме не уверена, что это кровь. Внутри дрожь. Воспоминания о нём, как разбитая картинка, непонятная и странная. Орихиме опустилась бы на колени, чтобы эти осколки собрать и выкинуть, но ноги лишь дрожат. Улькиорра в её жизни совсем не изменился. Глаза такие же несчастные, смотрящие на неё, но не размытыми волнами, как другие, осознанно. Он знал её наизусть. Знал об её притворстве. Знал, что лгунья. С ним ей врать не приходилось. Он сидит возле её кровати всегда, когда с ней происходит приступ. Она отгоняет его от себя, кричит, но он остаётся с ней всегда. Иногда касается её лба, иногда щеки. Иногда приходит вместе с братом. Такие сны Орихиме рисует в розовой тетрадке. Единственная краска в её личном мире.        — Орихиме, ты плачешь? Что случилось? Ичиго-дубина, ты опять её толкнул? — голос Тацуки рядом, как собственный смех в ушах, звенит-дрожит и ей хочется обернуться к ней. Правда хочется, но она знает, что Тацуки раскусит её притворство. Тацуки не приходит к ней. Может, потому что она реальная, настоящая? Улькиорра и брат всегда приходят, но их же нет? Они давно оставили её. Спина Тацуки перед глазами. Прямая, несгибаемая. Тацуки — это маятник в её жизни, указатель. Благодаря ей, Орихиме может не притворяться. Хоть с кем-то. Ичиго отшучивается, пререкается. Орихиме даже не знает, почему не смотрит на него. Раньше пожирала глазами, хотела запомнить все черты лица, ведь уходила же. Прощалась. Теперь она видит его лицо перед собой и её тошнит. Тошнит недотронувшейся рукой до Улькиорры, тошнит серыми глазами Рукии, устремленными на Ичиго, тошнит переплетёнными пальцами маленькой шинигами и его пальцами. Тошнит просто от заведомого проигрыша. Безысходность на краю сознания, как хрупкое равновесие на кончике ножа. Орихиме давно ходит по остром лезвию. Привыкла.        Сожалеет она о многом. Сожалеет, что пришла к нему попрощаться и сжимала его руку. Этими руками он убил Улькиорры, и тот приходит к ней во сне, склоняется и шепчет: «Каково тебе сейчас?» И он прав. Ей сейчас хреново. Вину она вытравила из себя успокоительными. Улькиорра во сне просил позволения приходить снова. Тогда Орихиме снова сорвала голос в рыданиях.        Надо было прийти к Тацуки тогда. Помолиться за неё. Хотя, Орихиме не уверена, что дяденька с нимбом её услышит, но попытка, ведь не пытка?        Теперь Тацуки стоит к ней спиной, а его лицо перед ней.        Жалкая размеренная монета. Но Орихиме ведь сама виновата. Кровь подступает к горлу, Орихиме сглатывает её. Как сглотнула бы и слезы. Отпираться сейчас единственное, что у неё выходит. Отпираться ото всех и от себя самой. Спина Тацуки это её опора, но теперь она не будет на неё опираться. Лицо Ичиго она не выносит. И от его присутствия ей хочется отвертеться.        Во сне к ней снова придут. И тогда Орихиме позволит себе забыть неприступную-согнутую спину Тацуки, позволит себе забыть участливо-сострадающее лицо Ичиго.        Тогда она снова позволит себе опереться на их тень. Как тогда, во сне.