(Не) прислоняться

      — Анжелика, блядь, успокойся! Я клянусь, я уебу тебе сейчас! — со злостью взывает Бэлла в очередной раз и встряхивает Анжелику, будто она постоявший пакет молока. — А мне хочется очень, ты думаешь?       Анжелику трясёт крупной дрожью, она как натянутая струна, которая вот-вот лопнет и херанёт по пальцам рукожопого гитариста. Она пытается вдыхать и выдыхать, пытается делать это на счёт до десяти, но сердце бьётся прямо в ушах, и она сбивается, сбивается, не дойдя до пяти. Начинает дышать по квадрату, вдох-пауза-выдох-пауза-вдох, всё поровну, всё чётко и стабильно, и постепенно отпускает.       «Анжелика, мама — святая?» — без конца крутится в голове, и руки непроизвольно сжимаются. Бэлла в одно длинное движение опускается по плечам и обхватывает кулаки горячими, чуть влажными ладонями.       — Я не хочу тебя бить, — повторяет она так просто, что Анжелику окатывает ведром ледяного стыда.       — Я в порядке, — быстро-быстро сквозь зубы проговаривает она и снова дышит, потому что горло сковано как костлявой лапой, и говорить тяжело.       — Звучит правдоподобно, — привычно картавит Бэлла, и только сейчас, кажется, Анжелика окончательно соображает, где и с кем она находится. Она откидывается на стену, с силой бьётся затылком и съезжает на пол. Руки выскальзывают, а жаль, но Бэлка тут же плюхается рядом, и разочарование стихает.       — Что? — без лишних уточнений спрашивает она.       — Она сказала, маме было на меня похуй, — глухо выдавливает Анжелика, и сказать это вслух — как признать то, что никогда не должно стать правдой. — Тринадцать ебучих лет после маминой смерти я леплю её образ в голове из того лучшего, что я о ней помню и знаю. Я тринадцать лет собираю ёбаные крошки не для того, чтобы маму в моей голове топтала тётка, которая знает о ней, подожди, ровно нихуя? Ну не для этого, Бэлка.       Бэлла молчит, только сосредоточенно сопит, и Анжелика косится на неё. Свет в коридоре не горит, только с лестницы подсвечивает, но и этого жалкого отсвета хватает, чтобы увидеть, как раздуваются Бэллины ноздри.       — Заебись, — заключает она и для полноты картины, чтобы точно, никаких сомнений в том, что оно заебись, поднимает большой палец.       Заебись. По-другому и не скажешь.       Анжелике обидно. Так по-эгоистичному обидно, что тех, чьи мамы живы, решили с ними помирить, а тем, чьи мертвы, — дать понять, что оно и к лучшему. Мирить Кас с матерью, которой бухло, наркота и ебля дороже дочери? Мирить Бэллу с матерью, которая плевала на неё всю жизнь, сбрасывала звонки и клала хуй на переломы по пьяни?       — Меня мама в тюрьме родила, — тихо говорит Бэлла, так мягко произнеся слово «мама», что Анжелика с силой стискивает челюсти, лишь бы не сказать всё то, что на уме. И сжимает руки в кулаки, впивается ногтями в ладони, лишь бы отвлечь себя.       «Бэлка, мать семечки грызла, когда тебя бабушка из детского дома забрала».       «Бэлка, мать тебя хуями крыла по телефону, когда ты пыталась с ней хотя бы поговорить».       «Бэлка, к тебе мать липнет, чтобы по телеку засветиться»?..       Нельзя, Анжелика, нельзя. Можно ненавидеть самой — да, а она ненавидит искренне, за каждую слезинку Бэллы, которых за шесть с лишним недель удалось увидеть немало. За детское Бэллино непонимание, почему мама её бросила. И Анжелика хорошо знает, что это именно ненависть, потому что Бэллу так хочется защитить. Не зависть. Какая зависть, когда она так счастлива? Так честно, по-детски счастлива, потому что мама рядом.       Анжелика очень сильно хочет, чтобы мать держалась от Бэлки подальше, потому что она опять причинит ей боль. В Бэлле много света, и она не заслуживает боли столько, сколько ей причиняет женщина, которая её родила.       — Мне очень страшно, что это всё неправда, — еле слышно говорит она, и Анжелика подбирается разом.       — Почему? — осторожно спрашивает она.       — Хер знает, — дёргает плечом Бэлла, — она же не все восемнадцать лет сидела. Но сейчас приехала и говорит, что не могла бросить ребёнка, что так надо было. Очень хочется поверить, знаешь?       — Знаю, — и Анжелика правда знает, потому что это то, что она делает последние тринадцать лет своей жизни. А потом говорит то, во что, да, хотела бы поверить и сама: — Она же могла и правда раскаяться.       Её сносит надеждой в Бэллином взгляде, но на вопрос: «Ты правда так думаешь?» — она отвечать не готова, поэтому просто улыбается и Бэллу обнимает. Не дожидаясь, пока та спросит, обнимает крепко, утыкается носом в шею и сжимает в пальцах ткань пиджака. Анжелика не хочет врать, не хочет. И не врёт. В конце концов, в её объятии — ничего лишнего, просто захотелось.       Она на голову ниже, но Бэлку хочется укрыть от всей боли мира. И плевать, даже если и собой.       Бэлла рассказывает про маму, захлёбывается счастьем, и Анжелика заражается. На встречу с родителями, на экскурсию по дому они такие заряженные и приходят, но стоит взглянуть на Бэллину мать, и настроение летит в ебеня. Анжелика хотела бы ей поверить, ради Бэллы, но никак не может.       «Где Анжеличка?»       Анжеличка здесь, Бэлка. Всегда где-то здесь. Анжеличка чует фальшь, потому что ей смердит за километр, но никогда тебе об этом не скажет, потому что, так уж вышло, ты стала ей слишком дорога. Анжеличка вспоминает строчку из их песни, где некому прислониться душой об душу, и впервые думает о том, что она бы позволила и прислониться самой, и прислониться к ней.       Она все свои двадцать три года жила под девизом «Не прислоняться», чтобы однажды взять и пересмотреть свои взгляды на доверие.       Они с Бэллой очень одинаковые. Как верить людям, если они только и делают, что наёбывают?       Анжелика именно об этом думает до конца этого дня, когда родителей наконец сажают в автобус и увозят в гостиницу, а они остаются одни. Девчонки воодушевлены, девчонки, перекрикивая друг друга, вспоминают сегодняшний день, Наташка размазывает слёзы по лицу и бубнит что-то о том, как она благодарна учителям за встречу с мамой. Бэлка взахлёб рассказывает что-то Вере, размахивает руками; Анжелика улыбается и уходит из спальни, спускается по лестнице и выходит во двор.       Фонари вдоль дорожек светят еле-еле, потому что стемнело уже давно. Небо такое чёрное — Анжелика уходит в сторону от дома, ближе к поляне у гаража, где ни одного дерева, жопой плюхается на мокрую траву и заваливается на спину, раскинув в стороны руки. Взгляд привыкает, одна за другой на небе появляются звёзды, и сейчас особенно гулко ощущается одиночество.       — Хули ты развалилась тут? — слышит она спустя время. Не знает, две минуты прошло или двадцать две, потому что задумалась и совсем потерялась, не услышала даже, как Бэлла подошла. — Под звёздами не загоришь.       Анжелика не отвечает. Бэлка падает рядом и только укладывается затылком на плечо, как тут же опять садится с недовольным:       — Да мокро же, блядь! Вставай давай! — поднимается сама и протягивает Анжелике руку.       — Не хочу.       — Не помню, чтобы я спрашивала, хочешь ты или нет.       — Чё ты приебалась, Бэлла?       — Я видела твою визитку и как тебя трясло от холода в той лодке, вот и приебалась, — неожиданно развёрнуто отвечает она и опять усаживается рядом. — Ну ты чего?       Она бодает Анжелику лбом, и отмахнуться уже не получается: Анжелика смеётся, треплет её по волосам и стягивает резинку с хвоста.       — Пошли, — соглашается наконец и встаёт.       — Давай только тут пока побудем? Не хочу в дом. Там галдят все, пиздец.       Анжелика не верит, что Бэлла не хочет галдеть и делиться впечатлениями вместе со всеми, по кругу проматывая разговор с мамой, но улыбается с благодарностью. Бэлка тащит её к скамейке под яблоней, подбирает с травы несколько яблок и садится, хлопает ладонью по ляжке — Анжелика ложится на скамейку, и Бэлкина ладонь будто сама по себе оказывается у неё на волосах.       Говорить ни о чём не надо и не хочется. Бэлла хрустит яблоками (она их ест целиком, вместе с косточками, только хвостики выкидывает), Анжелика болтает ногами, проезжается подошвами по мокрой траве и балдеет от того, как ей сейчас хорошо. Рядом со спокойной Бэллой, под яблоней, между веток которой моргают звёзды. Почти как свидание в кино, только не очень.       — Ты не замёрзла? — спрашивает Бэлка, откинув в сторону очередной яблочный хвостик, опускает руку чуть ниже и, как кошку, почёсывает Анжелику под подбородком.       — Нет, но пошли, если хочешь.       Она пытается встать, но выходит так себе: Бэлла как-то вмиг перехватывает её поперёк груди и тянет обратно.       — Хотела бы — сказала. Ёбнутая привычка додумывать.       Она не убирает руку, обхватила ладонью плечо и смотрит сверху вниз. Улыбается так по-бэллиному, в стиле «хули ты мне сделаешь», и в любой другой момент Анжелика бы перевела всё в эту их шутливую драку (когда Бэлка берёт габаритами, а Анжелика юркостью — ну а в технике они обе хороши), но сейчас лежит и смотрит. Улыбка с лица понемногу сползает, рука как-то оказывается выше, над воротником кофты. Анжелика немножко, самую малость боится вздохнуть громче тишины, чтобы не дай бог не спугнуть крадущиеся по шее пальцы.       У Бэллы очень сосредоточенный вид и морщинка между бровей. В пятнадцати метрах — дом с кучей людей, и Анжелика накрывает Бэллину руку своей и очень осторожно убирает: с ней давно всё понятно, а вот Бэлле бы переварить всё, чтобы потом ни о чём не жалеть.       — Ты чего? — испуганно спрашивает Бэлла. — Не надо, я не буду больше.       Анжелику разорвёт, наверное, сейчас от чувств, поэтому она просто говорит:       — Дура, — поворачивается на бок и обхватывает Бэлку руками. — Руку на место верни, «не буду больше».       Рука возвращается обратно в волосы, Бэлка расслабляется, Анжелика улыбается ей в живот.       Анжелике — хорошо.

* * *

      — Заебало это всё, блядь! — с чувством выпаливает Бэлла.       Часа полтора назад закончилась церемония выгона, на которой, о чудо, никого не выгнали. Сейчас они с Анжеликой стоят на балконе вдвоём и смотрят, как в их комнате все в очередной раз собрались в кружок и что-то горячо обсуждают. Что-то — они обе хорошо знают что: тактику против Насти. Анжелика от Насти не в восторге, но поведение остальных считает откровенно крысиным, потому что все на одного — это пиздец какая грязь, не по понятиям и вообще. Бэлле тяжелее: сколько бы она ни пыталась делать вид, что ей похуй, с Настей они были довольно близки. И да, та её предала, но Бэлка в глубине души добрая девочка, и подлая месть не для неё.       — Очень заебало, — продолжает бушевать она, и Анжелика понятия не имеет, как ей себя вести. — Почему надо всем давить одного, сука, да мы даже с пацанами так никогда не делали! Начинать эти прово... — она всхлипывает, — провокации, или игнорировать, и всё по-крысячьи, тайком! Я ненавижу это, и Ксюха не была же такой пиздец отбитой, а она сейчас как будто всеми управляет, а все у неё на поводу идут — почему? У всех же свои головы на плечах есть? Я вспылила очень, когда говорила, что Настюхе пиздец, я на неё злюсь, но я и это от Ксюхи узнала, почему везде, где интриги, — Ксюха? Что там, блядь, в их Домодедово? Это нормально типа? Я ей скажу сейчас, — она разворачивается и успевает сделать два решительных шага в сторону двери, прежде чем Анжелика вцепляется в её рукав в попытке удержать. — Ты чего?       — Не надо говорить ничего, пожалуйста.       — Почему? Ты её защищать будешь?       — Я тебя защищаю, Бэлла! — срывается, буквально кричит ей в лицо Анжелика. — Ты не понимаешь? Не нарывайся! Тебе сначала дали шанс на другом факультете, потом вернули в шоу после выгона, больше такого не будет! Ты можешь жопой своей хоть одну блядскую неделю ровно на месте посидеть?       — Это нечестно, — тихо отвечает Бэлла, пока Анжелика пытается перевести дух и успокоить трясущиеся пальцы, которые в Беллин рукав вцепились так, будто никогда больше не расцепятся.       — Каждый. За себя, — раздельно говорит она. — Ты за себя. Я за себя.       — И за меня.       — И за тебя, — соглашается Анжелика, чертовски хорошо понимая, что в этот момент она вся — только за Бэллу.       — А я за тебя.       Только Бэлла, наверное, умеет улыбаться так, что Анжелика успокаивается вмиг. Она с непониманием смотрит, как Бэлка тянет к ней мизинец, и та закатывает глаза.       — Мирись-мирись-мирись. Не говори, что у вас такого не было, я всё равно не поверю.       — Мы с тобой не ссорились.       — И кто ещё тут дура, — бубнит Бэлла и убирает палец. — С Настюхой всё равно неправильно получается.       — Ты слышала, что я сказала? — Анжелика подходит к ней вплотную и запрокидывает голову так, чтобы поймать Бэлкин взгляд. — Каждый — за себя. И Петруха тоже. Справится она или нет — это её проблемы, а не твои.       — Тебя красиво накрасили очень, — невпопад объявляет Бэлла, и Анжелика теряется от резкого перехода. — Ты очень сильно красивая. Хоть и злишься сейчас, и кажется, что волосы дыбом от злости стоят. Всё равно красивая. Очень.       Анжелика не уверена, что ей когда-то в жизни делали комплименты, поэтому колеблется между жуткой неловкостью и странным ощущением, что она где-то что-то упустила. Бэлла мусолит шнурки толстовки и косится исподлобья, и Анжелика бы ей с удовольствием дала подзатыльник, потому что вот эта Бэллина черта — так мило смущаться — должна просто прекратить своё существование.       Вместо подзатыльника Анжелика вздыхает.       — Пообещай мне, что ты будешь держать себя в руках, — просит она. — Пожалуйста, Бэлка. Что ты не будешь ни с кем драться, не будешь вестись на провокации, не дашь никому себя вывести. И пить не будешь.       — И ты не будешь, — тут же вставляет Бэлла.       — И я не буду.       Анжелика протягивает ей мизинец уже сама, но Бэлла её вместо этого обнимает. Буквально сгребает в объятия, и Анжелике приходится приподняться на мысочки, чтобы было чем дышать. Злость уходит. На Бэлку вообще невозможно долго злиться, она своим очарованием могла бы сносить стены. Кажется, только Анжеликины, но ничьи другие её вообще ни разу не ебут. Она неосознанно начинает гладить Бэллу по спине, тихонечко и осторожно, и та смешно щекочет дыханием висок. И шумно вздыхает, когда Анжелика чуть прикусывает ей челюсть пониже уха.       Ей Бэллино сердцебиение сейчас рёбра пробьёт.       Она отстраняется немножко, заправляет обратно выбившиеся из Бэлкиной косички волосы и улыбается. Не знает, даже не представляет, как это сочетать: желание и заботиться, и втянуть за какой-нибудь угол, чтобы зацеловать до отключки. Сейчас поцеловать Бэлку и осознать, что та отвечает, хочется до зуда в губах, а шевельнуться — страшно. Не самой страшно, а опять — спугнуть. Бэлла умудрилась надумать себе, даже когда Анжелика просто аккуратно убрала её руку.       И пока надумывает Анжелика, Бэлла её целует сама. Слегка касается губ и зависает так, не шевелясь, будто боясь сдвинуться с места. И Анжелика впервые позволяет себе сделать то, что хочет, без лишних мыслей и переживаний — она приоткрывает губы и тянется ближе, то ли отвечая на поцелуй, то ли перехватывая инициативу. Без сумасбродства и чокнутых каруселей, но внутри всё дрожит, когда она понимает, кого она целует и кто ей отвечает.       А Бэлла отвечает с пылом, через раз ударяясь зубами, и, кажется, чуть сгибает колени — Анжелику ведёт даже от осознания того, что она так стоит, чтобы ей было удобнее.       — Давай сядем куда-нибудь, — шепчет она Бэлле в шею и опять кусается, уже сильнее — Бэлла автоматом шлёпает её по шее, потому что под рукой оказывается именно она. — Ух, детка, ты такая горячая!       — Почти такая же, как ты на фотосессии, — закатывает глаза Бэлла и плечом пихает дверь. — Пошли. Куда-нибудь.       Она идёт в сторону лестницы, то ли в гостиную, то ли ещё куда, но Анжелика не даёт: резко дёргает её за рукав и роняет их обеих в кресло, очень удобно пристроив Бэлку на собственных коленях. В холле, в отличие от балкона, очень темно, и лицо приходится изучать на ощупь. Анжелика обхватывает его ладонями, целует щёки — почему-то хочется именно щёки — и опускается на так удобно подставленную открытую шею. Вздрагивает, когда ледяные Бэллины руки оказываются у неё на боках, под кофтой, когда она большими пальцами с нажимом проводит по рёбрам, и мстит мгновенно, с силой втягивая кожу.       — Эй! — шёпотом возмущается Бэлла. — Давай моими засосами вообще на всех зрителей светить!       — Давай, — соглашается Анжелика и присасывается с другой стороны.       — Да бля!       — Сама предложила, — обезоруживающе улыбается она — нихера не видно в темноте всё равно, — за ляжки вжимает Бэлку в себя ещё сильнее и целует в губы.       Бэлла забавно дуется и старается сначала не отвечать, ёрзает у Анжелики на коленках, но сдаётся и с силой пихает её на спинку. Кресло опасно пошатывается. Кому бы ещё до этого было какое-то дело, когда они обе осмелели ровно настолько, чтобы влезть руками под толстовки, а Анжелика моментно решается и языком касается Бэллиной губы. Бэлла вздыхает судорожно, отстраняется и прячет лицо, носом ведёт по уху и зарывается в волосы, и Анжелику кроет от нежности. Анжелика. Нежность. Когда, блядь, и где это было?       Сейчас. Здесь.       — Как я рада, что ты вернулась, Бэлка, — говорит вдруг она то, что вертится на языке, не подумав ни единой секунды. — Если бы ты только знала, как я рада, что ты вернулась.       — Если хотя бы наполовину так же сильно, как я, то спасибо, — еле слышно отвечает Бэлла и обнимает её так крепко, что дышать становится нечем. Как будто бы хочет достать до души. Не знает ещё, что стараться уже не надо, потому что она и так давным-давно там.       И любые слова лишние, когда ты вдруг понимаешь, что ты на своём месте. Потому что ни о каких половинах речи не идёт, с Бэллой нельзя наполовину. Когда она в прошлый раз была наполовину, Бэлла покинула проект, и Анжелика до сих пор помнит это ощущение ушедшей из-под ног земли и бессонную ночь. Она закрывала глаза — и перед внутренним взглядом стояла Бэлла. Плакала и уверяла, что положит к бабушкиным ногам мир.       Так хотелось тогда сказать, что этот мир нужен и ей, Анжелике. Но она промолчала, а потом смотрела, как Бэлла собирается, и пыталась убедить её (и себя, но с собой не сработало), что всё будет хорошо и сдаваться ни в коем случае нельзя.       — Не уходи больше, Бэлка.       Не уходи больше, Бэлка. Я без тебя — не вся.