humility.

они убивают друг друга, ведь не в состоянии прожить этот мир. убивать можно морально, поедая чужое сердце раз за разом, выгрызая изнутри по кусочку, и раны сочатся кислотно-красной гнилью, и боль, пульсацией расползается по телу, подчиняя себе, невозможно думать о чем-то другом. тогда был солнечный приятный вечер, и нежно пели птицы на деревьях, и облака по небу, словно летающие корабли, такие большие и необъятные. закат, такой он ласковый, нежно плывут лучи по лицу, слепят глаза, зрачки сужаются от яркого света и Шото отворачивается, последний раз глядит на стены квартиры, в которой он терял свое будущее. может что-то и изменится, если он не пойдет и не сделает, а может, останется все как прежде, такие же стены, такие же люди и окна квартиры, вечно занавешенны тяжелыми шторами. определенно назад пути нет, Тодороки последний раз прощается с местом, закрывает дверь и уходит. он больше никогда сюда не вернется. гул трамваев давит на уши, его даже не заглушить громкой музыкой в наушниках, но надевать их не хочется, ведь желанно в последний раз услышать город. на плече татуировка. "16.12. Тодороки Шото." Его ждет Кацуки, в своей квартире, с пледом и чашкой чая в руках, что сжимают ее так крепко, он наверняка напряжен, ведь осталось совсем немного. каких-то три часа. Пыль взметается в воздух, горло дерет изнутри, першит из-за грязи и выхлопных газов. дома сменяются, становятся выше, Бакуго живет в новом районе, в одной из высоток. но так жить уже просто нельзя. и поменять тоже. они полностью выгорели на этой работе, на работе героев, потухли, словно свеча, сломались словно передавленная пружина, лопнули словно переполнившийся сосуд. и больше ничего это не изменит. Шото уже в квартире у Кацуки, разувается, снимает курточку и вешает на вешалку. Рутина. словно пришел чаю попить. У Кацуки такая же татуировка, с тем же днем, только имя его. они и правда пьют чай, сидя в маленькой кухне. в ней всегда чисто, часто есть еда в холодильнике. вафельное полотенце идеально висит на крючке. Словно в рекламе этой самой кухни. и тишина. нет, она не давит на уши, она ничего не портит, она даже не напряженная. ее разгоняют звуки с улицы, гудение холодильника, звук чашки, опустившийся на стол. — Готов? — тихо спрашивает красно-платиновый, беря партнера за руки, они обжигающе горячие, шершавые и приятные на ощупь. — да, — и алоглазый смотрит прямо в глаза, ведет в спальню и дарит последний, мятный с привкусом черного чая, поцелуй. последний в этой жизни. Отходит, достает два пистолета и протягивает один Шото. они садятся на пол и красно-платиновый зачарованно, в трансе смотрит на метал в его руке. минуты, тиканье часов, секунды, время, реальность, проблемы, выгорание, потеря, усталость. и парни кивают друг другу, берутся за руки, поднимают пистолеты в воздух. темный прохладный металл продолжение руки. и в лоб упирается ствол, и рука любимого рядом. — люблю тебя, — раздается, начинается обратный отсчет. три. два. один. и был солнечный приятный вечер и нежно пели птицы на деревьях. и выстрелы, слились в один, и их никто не услышит, лишь канарейка в клетке встрепенулась и снова уснула.