just the two of us.

Медленно проходя сквозь жёлтые ленты, так ярко кричащие о том, что в очерченном ими месте произошло нечто непоправимое - страшное в общепринятом представлении, мужчина оглядывает сверкающий под его ногами лакированный паркет, который покрылся лёгкой пыльной сеточкой. Альберт старается идти как можно мягче, не поднимая в воздух лишние воспоминания, что хранятся в каждой пылинке, ароматом старых книг и человеческой кожи. Это путает, отвлекает и вгоняет в какое-то бесконечное микрокосмическое одиночество, что прячется на полках этого старого дома. Даже голоса других офицеров на фоне не помогают отвлекаться от искусной картины запахов и белых пылинок. Он думает о том, какова бы была на вкус кожа, что так тонко прячется шлейфом ароматов в его носу. Вдруг его трогают за плечо. - Альберт, нам нужно работать. Пожалуй, ему стоит отложить этот вопрос в закоулки своих чертог на неопределенный срок. Столовая, в которой все и произошло оказывается в доступной близости, скрываясь за аккуратной аркой из дубового дерева. Пол внезапно начинает приобретать слишком темный оттенок – черный, всепоглощающий, как сама смерть, что поджидает его за порогом проклятой арки. Единственным источником света в комнате является нарастающая в полную силу луна и именно она виновница, столь темного ужаса, что разливается бордовой кровью по полу. Шаброль не раз отмечал про себя, что кровь при свете луны выглядит иначе, нежели в естественных дневных бликах. Здесь она словно глубоководная топь, норовящая затянуть внутрь без следа. Воздух заполняется ароматом чего-то мускусного – обычно Альберт бы охарактеризовал подобный запах, как что-то агрессивное, нависающее острыми клыками над шеей. Но этот раз не такой. Неподвижное тело женщины, что осторожно разложено на полу напоминает ему что-то ангельское. Она – произведение искусства, в очень специфическом понимании этого слова. Вьющиеся русые волосы, нимбом обвивают голову, а вуаль мягко прикрывает, остекленевшие от трупного холода, глаза, словно кто-то намеренно хотел оставить её живой только так. Мадонна в лучшем своем обличие. Кажется, Шаброль начинает понимать, что за терпкий аромат витает в воздухе. Здесь нет злости и страдания, злорадства или ревности – все это чистая любовь, заложенная в художественную оправу. Надевая перчатки на мозолистые ладони, мужчина присаживается ближе и медленно приподнимает чужую ладонь, разглядывая зияющую рану в области сердца, нанесенную предположительно квилонским кинжалом. «Банально, но символично» - произносит про себя Альберт, после чего осторожно берет вторую ладонь из-под которой медленно летит испачканный чернилами, оборванный кусок пергамента. Завороженный открывшейся ему картине, мужчина берет скомканный листок и во взволнованном предвкушении разворачивает его, открывая для себя лишь одинокую каллиграфически написанную фразу:

«tout passe, tout casse, tout lasse»*

Альберт не осмеливается отдать улику на экспертизу. Не сейчас. Он слишком близок к разгадке, чтобы отпустить её. Отпустить, как ему кажется сейчас, последний шанс на спасение. От соседей и жандармов он узнает, что несколько часов назад в этом доме проводился светский вечер. Пышные платья, дорогие закуски и классическая музыка – что еще нужно напоенным дремой обывателям от подобных мероприятий? Всё это привычная среда их обитания, всё это – так ненавидит Альберт Шаброль. Судя по всему, художник, что так утонченно возложил тело мертвой женщины на пол столовой, словно весенний дар на церемониальный алтарь её жертвенной красоты, был полностью с ним согласен. Его наконец оставляют одного. Осторожно обогнув очередной из дорогих столов, мужчина робко проходится пальцами по пыльному ободку граммофона, впитывая кончиками пальцев чувство металлического холода. Спустившись подушечкой указательного пальца к каркасу граммофона, темноглазый мужчина, что пристально сейчас глядел на стоящую давно пластинку, слегка пододвинул иглу, после чего по комнате раздалась легкая мелодия, словно давно знакомая, но настолько же давно забытая.

I see the crystal raindrops fall

Взгляд Шаброля вновь медленно опускается на женщину, лежащую в паре метров от него. Вдох. Выдох. Он закрывает глаза. В голове шаги медленно отмеряет ярко красный метроном, который словно желает выжечь глазницы и разорвать ушные перепонки своим вездесущим присутствием. Когда это становится невыносимым, Альберт распахивает веки. Единственное, что он видит перед собой – Мадонну. Ту самую женщину, что еще пару секунд назад испускала последнее тепло живой кожи.

And the beauty of it all

Они не говорят. Им не нужны языки, зубы или звуки из горла – настолько примитивные в своем содержании, насколько и в исполнении, категории. Они просто смотрят друг на друга и всё понимают. Глаза Мадонны – вселенная, глаза Альберта – черная дыра, которая рано или поздно поглотит эту вселенную.

Is when the sun comes shinin` through

Шаброль внезапно чувствует ужасный голод. Это чувство, которое невозможно передать словами. То самое жгучее чувство под ребрами, словно тысячью игл, впивающихся в диафрагму, из-за чего страшно выдохнуть. Мадонна ласково кладет руки ему на плечи, обращая все внимание на себя. Альберт складывает ладони на чужой талии в ответ.

And I want to spend some time with you

Они кружатся в медленном танце. Но не для мужчины, не для женщины – это не танец. Они сливаются единым потоком в струю от первого весеннего ручья, они становятся единой струной гитары, они – единый звук и единый запах. В данное мгновение все их естество – едино и не способно существовать друг без друга. Это не танец – это последнее прощание перед венцом. Венцом из терновника, который томно покоится на хладной голове их единства, оставляя за собой лишь темные кровавые пятна, пахнущие вином, отдающим горьким привкусом скорби и разливающимся приторным вкусом торжества на губах.

Just the two of us, we can make it if we try

Последний раз испустив вздох, Альберт нежно прошелся носом по настолько живым локонам русых волос, после чего выудил из кармана пальто тонкий сверкающий кинжал. Мадонна не напугана, она знает, что будет дальше и поэтому спокойно подставляет грудь, улыбаясь тем самым взглядом, которым одаривает мать своё дитя в первый раз. Металлическое лезвие резко раздвигает стенки воздушной алебастровой кожи, заставляя наконец-то залить её чем-то бордовым. Шаброль забывает все на свете, он не может вспомнить даже собственного имени. Единственное, что он сейчас может – крепко прижимать к себе подрагивающее в предсмертных конвульсиях тело, разглядывая каждую морщинку на чужом лице. В конце концов Мадонна подносит свои губы к чужим, выдыхая кроткую фразу, которая резко бросает мужчину в пучину темного океана, где вода забивает уши, легкие и пробирается куда-то глубоко на подкорку мозга.

Just the two of us.

Внезапно Альберт распахивает глаза и обнаруживает, что буквально держит тело мертвой женщины на себе. Теперь он знает. Знает слишком много. Он осторожно укладывает тело женщины в очерченное для нее место, после чего выхватывает блокнот и что-то нервно строчит в нем, оставляя на столе для остальных. У него слишком мало времени. Шаброль резко вырывается на свободу, но даже уличный воздух не помогает избавиться от мерзкого ощущения сладкого вина на губах. Но он не особо то и хочет от него избавляться. Ему нужно к главному собору. Там он найдет спасение. Там он найдет Мадонну. *ничто не вечно под луной