I'm gonna be Okay

ЗА ТРИ МЕСЯЦА ДО ГИРЛЯНДЫ В ПОДВАЛЕ СНОУКА

Рей одевалась странно. Со сдержанным, презрительным вызовом, и выражение лица сохраняла соответствующее. Мощные чёрные ботинки, обтягивающие чёрные брюки, чёрный пиджак на одну пуговицу, слишком строгий для образа, и блузка с горлом, чёрная в золотой горох. Длинные золотые серьги (сейчас бижутерия потускнела и весьма явно отдавала зеленцой, но Рей упорно продолжала их носить) болтались, путаясь в выбившихся из прически прядках вьющихся волос, беззвучно хлестая её по щекам, когда она резко поворачивала голову — а движения её всегда были далеки от лёгких, мягких и изящных. Она постоянно пребывала в движении, вечно куда-то бежала, что-то вертела в руках, что-то делала, не зная ни покоя, ни умиротворения, ни отдыха. Казалось, даже стоя в очереди к кулеру с чашкой в руках или подпирая стену в приёмной редактора, она всё равно находилась в движении. Чёрно-золотая черта с тремя совсем не офисными пучками, подпрыгивающими на затылке, пересекала коридоры, врывалась в кабинеты, кружила по конференц-залу, по миллиону раз за день пролетала через турникет при входе, ярко и резко выбиваясь из толпы сравнительно спокойных офисных сотрудников, и все давно к этому привыкли. Никто над этим не задумывался (какое кому-то вообще было дело до этой девчонки? Ругалась бы она поменьше и пореже волком смотрела, может, и отношение к ней было бы иным), но каждый понимал на подсознательном уровне: Рей Палпатин здесь не место. Ей бы мотаться по стране независимым корреспондентом, влезать в дела копов с невинной улыбочкой на губах, втираться в доверие к офисному планктону крупных компаний, обиженному руководством и жадного до отмщения. Нет… на самом деле, что угодно, только не тоскливый копирайтинг и статьи о прошедших мероприятиях, об открытии аптек и похоронных бюро и о детях-уникумах Явина. Отправляя очередное письмо с текстом статьи корректору на проверку, она каждый раз с силой откидывается на спинку кресла и с одинаково негодующим выражением лица резко сдувает со лба прилипшие за время работы волосы. Снова. Снова открытие блядского памятника в богом забытом сквере на окраине города. Снова проблема вечной свалки при въезде в город, которую каждая тварь готова обсудить с тем же усердием, с каким подбрасывает туда пакеты с мусором, возвращаясь с пикника у озера. Снова самый подробный разбор расписания автобусов, из-за блядского графика одного из которых Рей сегодня, впервые за долгое время доверившись общественному транспорту, опоздала на работу. Каждый день. Метры рекламы и новостей, до которых нет никому дела. Рей знает, зачем люди покупают газеты — чтобы прочесть что-то неожиданное, выбивающее из колеи обычной скучной посредственной рутины. Но полоса самых жгучих новостей принадлежит другой журналистке, которую Рей едва ли хоть раз видела лично — она просто присылала свои статьи и фотографии, не появляясь в редакции, не знакомясь ни с кем и не звоня посреди рабочего дня. И статьи её были обжигающе хороши. Рей резко стиснула кулаки, неосторожно вогнав ногти в нежную кожу, и вздрогнула от боли, одновременно метнув недовольный взгляд на монитор, на собственное только что отправленное письмо с очередной тоскливой статьей о проведении долгожданных (кем?) публичных слушаний по вопросу землепользования. Ей казалось, её собственные пальцы, набравшие этот унылый текст, пахнут плесенью. Лучше уж пусть дымом. Оттолкнувшись на кресле от стола, она сцепила со стола свою куртку, которую так и не убрала после очередного терпеливого замечания секретаря, взяла в руку чашку с плескавшимся на дне остатком горького чёрного чая, и вышла из кабинета, не взглянув на многозначительно обернувшихся на неё журналистов за соседними столами. Каждое пересечение турникета при входе в редакцию фиксировалось личной карточкой, и исходя из этого высчитывалось время нахождения на рабочем месте. Сегодня у Рей не было дел «в поле», но расставаться с копейками, которых не досчитается за невинные пару минут вне здания, не хотелось, потому, не доходя до турникета, она свернула к лестнице в подвал, минуя предупреждение о запрете курения, устроилась на подоконнике у маленького окна, где поставила чашку, ёжась от прохлады сквозняка, и защёлкала зажигалкой, сунув в рот привычный Винстон. — Блядство, — шёпотом сказала она, не разжимая зубов, прислоняясь затылком к холодной стене, — какое же блядство. Когда-то ругательства помогали проще ко всему относиться. Бросил крепкое словцо — и словно бы легче становится. Но как только они примелькаются, войдут в лексикон на постоянной основе, — их магическая суть мигом испаряется. И не важно, что в жизни твоей столько дерьма, что уже нет сил выражаться «блинами». Редакция — ценный опыт… как же. После определённого накопленного опыта учишься применять перифраз и инверсию к похожим по сути и смыслу чужим статьям полугодичной давности и выдавать полученное за своё, технически изменив лишь имена, места и даты. Всё уже придумано до нас, включая мнение газеты и сторону конфликта, которую ей необходимо представить читателю. Полёт мысли? О чём вы? Рей затянулась дымом глубже, пока не обожгло горло, и с удовольствием прокашлялась, пальцем утирая выступившие на глазах слёзы. Так сильно в своей жизни она ещё не скучала. Не по чему-то — а вопреки всему. Она хотела писать криминальную хронику, но всё, что слышала от редактора, Ункара Платта, — убеждения, что её звёздный час вот-вот наступит. Всё будет, потерпи только немного, на Ред Стрит, кстати, снова кошек травят, съезди проверь… Криминальная хроника. В Явине, где есть такое злачное место как Фабрика, в Явине, где каждую неделю устраивают кровавые разборки члены мелких банд, а главари группировок покрупнее заключают договоры с организациями и компаниями. Не Готэм, конечно, но, если обладать хорошим чувством слова и заполучить душераздирающие фотографии… Люди покупают газеты не ради свалок, мёртвых кошек и публичных слушаний. Свалки должны гореть, обнажая расфасованные по пакетам трупы, мёртвые кошки — приноситься в жертву фанатиками, вообразившими себя приспешниками сатаны, а публичные слушания… должны пойти на хуй, вот ими-то Рей была уж точно сыта по горло. Запрокинув голову, она наблюдала, как кружится сизый исчезающий дым над потолком. Может, это полусадистское любопытство к тёмной стороне — наследие дедушки Шива? Видит бог, она бы отдала душу, только бы оказаться по ту сторону причёсанного, прилизанного мира аккуратных газетных колонок — и в общем и целом, она ни у кого по этому поводу разрешения не спрашивала. В Фабрике её знали как внучку Шива Палпатина, некогда грозного главаря местной группировки с вычурным названием «Империя»; и если бы не влияние ныне здравствующего друга семьи Сноука, которого Рей до сих пор именовала дядей, молодая журналистка не выбралась бы с тех запутанных тёмных улиц ещё в первое свое посещение. С тех пор Фабрика стала для неё собственной своеобразной Страной Чудес. Каждое воскресенье она брала камеру (у неё их было две, одна для работы, вторая, дешёвая, стащенная у какого-то недотёпы из кафе сто лет назад, — для прогулок в смутных местечках), запрыгивала на велосипед и неслась в район Фабрики, где часами шаталась разными улицами, заглядывая в подворотни, раз за разом охуевая даже не от самого факта происходящих там преисполненных отвращения ужасов, сколько от шевелящихся на дне сознания слов, складывающихся в предложения, достойные первой полосы — яркие, острые, раздражающе верные и несомненно привлекающие внимание. Куда девается вся её прыть, когда она садится за стол, разглядывая свои заметки о фотоконкурсах для многодетных семей и торжественном открытии центрального торгового центра после капитального ремонта? Её собственные статьи про Фабрику и творящийся там кошмар при свете дня, рождённые под впечатлением прогулок и фотографий, выстраданные и вылюбленные, ни на что не годились. Она кляла себя целый год, не понимая причины, по которой Платт отвергал её работы, раз за разом громко приказывая вернуться к работе и не распылять свой недостаток опыта на то, что напишут и без неё. А потом внезапно поняла причину, — и покорно перестала подсовывать ему свои жалкие листки с текстами и аккуратно пришпиленными снимками. В газетах не печатали те события, которые она хотела описать. Не только в их редакции — другие издания и даже местные новостные каналы тоже обходили эту тему стороной. Районы Фабрики упоминались вскользь, в качестве описания, сравнения или аргумента, но про них напрямую никто не писал — кроме дрянного журнала «Явинские хроники», где Рей случайно накопала пару статей с «невыдуманными» историями про вампиров и зомби, которых якобы видели в Фабрике около пяти анонимных, до смерти напуганных свидетелей. В общем, Рей порой всерьёз подмывало позвонить Сноуку и спросить его, не приложил ли он, блять, случайно руку к этому непотребству, в связи с которым она теперь не способна самореализовываться на полную катушку? Она сделала несколько неглубоких тяжек, задумчиво припоминая, как долгими бессонными ночами пристально смотрела в потолок, не желая закрывать глаза, потому что знала, что после пробуждения её ждут только офис, воняющий кардамоном чай, болтливые соседи по кабинету и бесконечные объявления, мероприятия, гнилые, поддельные новости… мёртвые новости. Она помнила, прекрасно помнила, как однажды резко села на кровати, едва не смахнув одну из своих свечей, включила ноутбук и с лёту создала на каком-то не внушающем доверия ресурсе новостной блог, с лёгкой руки обозвав его «Мёртвые новости Явина». Одновременно с этим, не заботясь о том, что время было запредельно позднее (настолько, что его можно было назвать даже ранним), она набрала Хакса и выпалила ему, непонимающе вслушивающемуся в бред сумасшедшей журналистки, эту идею так стремительно, словно боялась, что, если промолчит, то уже никогда не решится раскрыть рта. Сколько прошло с тех пор, с первой записи? Три месяца? Она помнила превосходно, как дрожащими пальцами набрала ту свою первую статью, «Я не твой друг», про многоступенчатый конфликт между двумя барыгами, — свежую, яркую, острую, не по-Платтски живую, как прикрепила фотографии, дерзко не замазав следы крови на асфальте, как отправила её и тут же бросилась за вермутом, спрятанным в шкафу до лучших времён. И как целый день потягивала эту бутылку, наблюдая, как копятся просмотры и комментарии на странице. Как люди читают правду, которую она раскрыла для них. Единственный в этом городе достойный этого журналист. И как спустя несколько дней дядя Сноук строго спросил её, не сводя с её лица немигающих глаз неразличимого цвета, не имеет ли она и её редакция отношения к резко начавшим распространяться новостям о Фабрике и творящихся в ней делах. Тогда-то Рей, спокойно ему солгавшая, поняла в полной мере, насколько же всё-таки верно она поступила, заручившись поддержкой Хакса. И это окончательно оборвало все её тормоза. *** Армитаж Хакс одевался вполне соответствующе своей должности заместителя главного редактора. Строго, аккуратно, и в отличие от Рей, у которой, кроме чёрно-золотой сборной солянки, в гардеробе можно было найти разве что только ворох футболок с неприличными надписями, каждый день приходил в свежем, чистом и тщательно выглаженном костюме, которые различались между собой разве что оттенками. Бледное лицо без единого признака щетины, при себе всегда дипломат, а в нём — непременно блокнот, ручка и калькулятор; знал бы Хакс, сколько шуток на эту тему кружит в коллективе. Рыжие волосы острижены словно под линейку и всегда тщательно уложены, разве что под конец дня, или во время шумных выяснений отношений с рерайтерами, из причёски выбивалась прядка и падала на бровь, — нетрудно себе представить, каким хмурым взглядом он периодически окидывает вечно встрёпанную похеристку Рей. В подвижности он ей, впрочем, не уступал — с той лишь разницей, что его передвижения не отдавали сосредоточенной паникой, а каждое столкновение с мебелью или коллегами не сопровождалось, как у Рей, крепким выражением (каждый раз новым) — по той простой причине, что Армитаж изящно вписывался в каждый поворот и всегда вёл себя весьма галантно даже при всей своей профессиональной настойчивости. На подобной должности, в подобном противоречивом месте, в обстановке извечных принятий сложных решений и бесконечных расчётов, пересчётов и недочётов, он чувствовал себя как рыба в воде. Именно он, что не удавалось никому не протяжении двух лет, убедил прижимистого Платта закупить в отделы новые современные стулья взамен пожранному жучком деревянному ужасу, что был прежде. Именно он внедрил в отдел верстки новую малоизвестную программу, значительно облегчившую их жизнь. Именно он вырвал собственными руками жирный тендер прямиком из глотки конкурента, уже успевшего занести ручку над договором для подписи. В редакции его любили той трепетной боязливой любовью, которой любят летнюю грозу, разразившуюся после продолжительной засухи. *** И уж точно никому в голову не могло прийти, что этих двоих объединяла не только постель (чем чёрт не шутит. Спелись, переспали, возненавидели друг друга, но спать не перестали. Совершенно не ново. Даже сплетен не сочинишь — никто из них не находился в отношениях, да и особыми премиальными надбавками Рей похвастать не могла. Так себе пикантная новость), но и общее, не весьма законное дело. Реакцию Армитажа на отчаянную придумку Рей предугадать было легко: он сначала не поверил в то, что такой в общем-то довольно адекватный человек способен выдумать такую беду себе на голову, — а потом взбесился. Так, как умеют только люди, которые обычно всегда держат себя в руках, — шумно, громко, яростно, необдуманно. Узнав, что Рей уже выбросила во всемирную сеть свою первую статью про Фабрику — ругался на чём свет стоит, а затем приехал и молча, не глядя на неё и не притронувшись к чаю, поколдовал над её ноутбуком, что-то устанавливая и что-то меняя в настройках, чтобы её нельзя было вычислить через блог; после сквозь зубы пояснил, что ярко-красный цвет — не самый удачный вариант оформления для новостного блога, и сменил тему на сдержанно-оливковую. А Рей наблюдала, подобрав под себя ноги, и только молила себя о молчании — лишь бы не ушёл. Ему понравилась статья. Он не признался в этом, но Рей знала, что ему понравилось. Иначе какое ещё может быть логичное объяснение тому, что он подписался на подобную авантюру, весьма далёкую от закона и порядка? Если об этом узнают… в редакции, или в полиции, или в Фабрике, что хуже всего упомянутого… она знала, что делают с людьми, которые суют нос не в своё дело. При экзекуциях присутствовать ей не посчастливилось (или же удача всегда была повёрнута к ней лицом), но про людей со свежими увечьями и в очередной раз всплывшие в каналах останки тел слышала с поражающей частотой — и как правило, вовсе не из газет. Ну и разве могло её это остановить? — Что-то назревает, разве ты не чувствуешь, Ниима? — Армитаж всегда обращался к ней по её газетному псевдониму. Его длинные бледные пальцы нервно вертели ручку, пока немигающий взгляд смотрел куда-то в пустоту, — В Фабрике неспокойно. В полиции все в замешательстве. Эта твоя… авантюра не доведёт до добра. А Рей по своему обыкновению отвечала ему: — Это всё потому что оформление блога так тоскливо выглядит. После этого они, по своему же обыкновению, сквозь зубы перебрасывались оскорблениями и сомнениями, и, возвращаясь на круги своя, не в силах придумать новых аргументов, замолкали одновременно. И Рей говорила ему, себе, Вселенной — свою обычную мантру — я буду в порядке, на что Хакс только щурился, качал головой и уходил, мягко прикрыв за собой дверь и больше ни звуком, ни движением не выдав своих эмоций. Рей зевнула, размашисто почесала макушку, перебирая пальцами встрёпанные пучки волос, и бросила окурок на пол, прежде чем с размаху спрыгнуть на него, соскользнув по подоконнику. Сегодня воскресенье. День Фабрики. День, ради которого она готова терпеть остальные шесть с половиной дней каждой недели каждого месяца. Не так давно ей удалось познакомиться там с парой наркоманов, которые за кофе, бургер и свободные уши были готовы растрындеть обо всём, что творилось в пределах тёмных трущобных районов, и если их слова нельзя было принять за чистую монету (то есть в десяти случаях из десяти), Рей отправлялась и лично докапывалась до сути. Как оказалось, чтобы влиться в толпу маргиналов, ей было достаточно натянуть шапку до бровей и немного измарать в пыли свою старую куртку, а так же держать ухо востро и не оставлять велосипед больше чем на две минуты без присмотра. Словоохотливые алкаши наперебой докладывали «красотке на велике» обо всех драках, в которых им посчастливилось поучаствовать, о «хороших барыгах» в пределах двух кварталов, о подпольных складах и магазинах. Как Рей скоро убедилась, больше девяноста процентов информации являлась приукрашенными слухами и сплетнями, зачастую сочиненными на ходу, чтобы произвести на «красотку» впечатление, но порой из сплошного потока лжи и домыслов удавалось вычленить что-то действительно заслуживающее внимание. И Рей отправлялась на место событий. А что ещё ей оставалось? Не пойти же домой, важно кивнув? «Видишь, красотка, баба идёт? То дочка мистера Бига, ото буфера отрастила! Или сделала, кто знает. Хотя вот она себе вполне может позволить, скажи, Крис? Крис-то однажды к ним нанялся дом убирать, так видала бы ты, какие там люстры! Скажи, Крис?» «Вчера опять осадили казино Канто-Байт, вроде перестрелка была, прикинь? Стеклом пол-улицы завалили, подонки, и всё потом тыщу раз перекопали в поисках денег! Я там тоже копался, но совсем чуть-чуть, ты не думай, что я нищий какой…» «Ты велик свой тут не оставляй, красотка, Моррис уже два дня шатается в поисках дозы, жалко будет, если на велик наткнётся» «Умора! Мы два года думали, что это ломбард, а оказалось, они там «кислотой» торговали. Вот что такое — ненавязчивый маркетинг!» И крутились педали велосипеда, и мелькали спицы, и с шорохом взметались листья, сваленные в кучи вдоль тротуара с незапамятных времён. Под конец вечера её руки немели, а сознание выло. Возвращение домой представлялось дорогой в рай, в свой собственный нормальный мир — а потом, отдышавшись, выпив чай, просмотрев сделанные фотографии и набросав текст свежей статьи, — она хотела ещё. И ещё. И ещё. И так уже несколько месяцев. Каждую неделю её ломало, тянуло обратно во тьму, в зло, в боль, в разложение и страдания, и она не понимала, почему. Контраст с обычным, прилизанным, послушным миром? Генетическая память? Плевать. Серьёзно, похуй. Ей не дали возможности писать статьи, которые она хотела, и она нашла собственный исход. Здесь она — нищая журналистка в чёрно-золотом костюме, который не меняла с последней защиты диплома, там — безликая Дез Дейзи (Death Daisy), искренняя и саркастичная обличительница, мастер слова, ворвавшаяся в самый водоворот мрака и гниения. AhsokaTano89, 19:22 «ОМГ! Откуда инфа?» brokenXwing, 00:54 «Охуеть дела творятся… я до конца не верил, что это правда, почему новости молчат?» R2D2, 01:12 «Так он умер или нет? Раны выглядят пиздецово. Есть инфа из больницы? Этот ублюдок заслуживает сдохнуть медленно» St0rmtr00per2003, 04:48 «Клёвая фотка, такое мало где увидишь. Дез, давай больше про разборки, ты наш единственный источник» И это правда. Рей осознавала это как никогда. Она делает то, до чего не сумел дойти ни один из тонкокишечных журналистов Явина. Она говорит независимую правду и подкрепляет её доводами. Что ещё нужно для признания? Были и другие комментарии под её постами. Их она удаляла сразу после прочтения, не ввязываясь в перепалки и отмахиваясь, будто от надоевших мух. Угрозы её найти, требования удалить фотографии, обвинения в клевете и пособничестве крупным СМИ — ложка дёгтя, без которой не обойтись. Рей не боялась — разве что раздражалась пуще обычного, — но не боялась, нет. Она доверяла профессионализму Хакса, который периодически проверял надёжность системы защиты её блога, её компьютера и её местонахождения. Можно сказать, она платила ему за кибербезопасность сексом, как она сама порой скабрезно выражалась, в ответ получая красноречивый взгляд Армитажа. По крайней мере, никаких особых изменений в их однозначных отношениях не проявилось. Итак… сегодня она натянет шапку, вспрыгнет на велосипед и помчится за правдой снова. Кроме мелких еженедельных статеек, Дез Дейзи также кропотливо собирала материал по ситуациям покрупнее, и если повезёт снова пересечься с одним знакомым, сегодня к утру ей удастся завершить большую, серьёзную статью про одну из местных группировок — что-то ей подсказывало, что это точно заинтересует читателя. До того как Рей начала своё тесное знакомство с Фабрикой, о «Рыцарях Рен» она слышала разве что в случайно подслушанных разговорах, и никогда не заостряла особого внимания — в Явине люди вечно кучковались по всяким бандам и клубам по интересам, взять ту же «Империю» дедушки Шива, или «Первый Орден» под предводительством талантливого бизнесмена Сноука, или удивительно живучий клуб анонимных алкоголиков при храме святого Кеноби. Но с «Рыцарями» дело, как оказалось, обстояло иначе. Шестёрка мотоциклистов в кожаных куртках, по уверениям источников Рей, потрудились охватить практически все приносящие лёгкие деньги преступные сферы Явина — они устраивали ночные гонки, строчили хитроумные программы взлома («киберпогань», как восхищённо отметил один из Фабричных знакомых Рей), — но, что важнее и что сильнее всего привлекло внимание неугомонной Дез — о них отзывались как о мастерах пыток. Рей долго не могла понять, что это вообще может значить, пока не получила доказательства, что толковать эту их профессиональную сторону следует в прямом смысле. Сегодня она рассчитывала пробраться в один из подпольных клубов в Фабрике, на который, как ей любезно напели, планируется рейд «Рыцарей». Причины рейда ей были не известны, как и время налёта (теоретически даже дата была не весьма точной, и не исключено, что она увидит уже только остывший пепел. Или не увидит. Методы «Рыцарей» ей тоже не были знакомы), но попытать счастья стоило. Это было бы прекрасным дополнением к материалу. В офис она возвращалась уже в малость приподнятом настроении. Настолько, что даже улыбнулась проходящему мимо Армитажу, который от удивления едва не вывернул шею, глядя ей вслед.