Встреча

Тишина. Напряжение ощущается в комнате. Все инстинктивно жмутся друг к другу, и только Нанналлия переводит дух. До этого момента       всё укладывалось в рамки плана; дальше — лежали пустота и безызвестность. Нанналия входила в незнакомые воды. Раньше импровизация была коньком брата, но его больше нет, одна она не справится с таким — поэтому остаётся полагаться только на случай или просить помощи. Нанналия видит, как они все поникают под суровым взглядом, и улыбается — на это она и надеялась. Их страх спрячет её беспомощность,       её собственное бессилие. Она выдерживает паузу и смотрит на Нину; губы той начинают шевелиться, И без тренировки становится понятно: «Поле антигиасса… синдром Ширли Феннет… 25 процентов,       50 процентов и только одна             четверть»… Да, это и было нужно. «Нина, повтори вслух». Тишина после этих слов кажется звенящей. Ещё более       звенящей,             чем до этого… «В 75 проце-процентах случаев снятие Гиаса не проходит бесследно. До-достоверно не изве-известно, зависит ли степень тяжести симптомов от ха-арактера Гиаса или от собственных качеств человека. Но… но 25% умирают       в течении 25 минут». Да — зловещая цифра 25, из семи человек — это, возможно,             один или два Именно эти злосчастные 25                   и зовутся синдромом Ширли Феннет. Потому, что она была первой. Неизвестно, что именно убило её: резкое ли восстановление нативной структуры нейронных связей в поле антигиаса или же пулевое ранение. Да и если пулевое, то не сама ли она стреляла? Теперь это их выбор — да, только их выбор: уходить, унося с собой тайну, умереть, чтобы не множить свою боль, предать огласке всё это, поставив огромное количество людей перед той же чертой, что сейчас застилает их разум пеленой страха. Гласность, — тут звучит       сдавленный вопль —             это у Ривала       оконательно             сдают нервы, — основополагающий принцип демократии требует крови. — Щёки Карен                   покраснели как будто             от злости, но никто всё ещё не взял слова. — Но пойдут ли они на это? Смогут ли сообща принять                   такое, единственно правильное             решение, — а Милли с Джино обмениваются странными заговорщическим взглядами, хотя Наннали                   может и преувеличивать       значение                   подобных сиганалов, — Ни один не посмеет его высказать             перед другими; они скорее согласятся на самопожертвование. Так работает страх, — теперь       уже и                   по щекам Милли текут слёзы,             а Сузаку почему-то       больше не желает             смотреть ей, императрице,                   в глаза… Я не брат, чтобы умирать единолично и за весь мир. Я прихвачу с собой тех, кто захочет — если, конечно, такова будет судьба. «Осталось ещё примерно 15 минут, у нас есть время для того чтобы принять решение: последнее, окончательное и бесповоротное, которое будет скреплено смертью тех, кому суждено умереть здесь сегодня». Сузаку выдохнул и закрыл глаза, конечно, он делает это ей на зло: с тех пор, как она научилась видеть, зрительный контакт стал так важен — без него казалость, что она снова кричит в тёмную бочку и никогда не занает, слышат ли её вообще.             Он всё-таки начал: «Она заберёт меня, эта сила. Я знаю. Слишком долго я убегал от смерти. А если так, — он коротко       взглянул на Нану:             лишь на несколько секунд поднял глаза, — то маска Зеро всё ещё нуждается в лице И тот, кто выживет, примет её, как принял когда-то я. Сер Джеремия, если станется так, что кроме вас не будет здесь никого, способного подняться на ноги, то пристрелите корчащихся и стонущих, а затем унесите отсюда символ вселенской справедливости, ещё раз обагрённый кровью в эту ночь, » —             он не знал о плане, но старая       мечта спокойно встретить смерть                   всё ещё грела его душу             и сейчас последнее,             чего бы он хотел        — продолжать жить. Облизав для верности пересохшие губы пару раз, Карен продолжила. Джино       в этот момент зашевелился,             недовольный тем, что начали       обсуждение с безоговорочной капитуляции перед                   случаем: «Я приму всё назначенное мне, но не выйти отсюда должен именно сэр Джеремия — чтобы никогда больше своей силой не ставить людей перед таким выбором, как сейчас», — Карен не смотрела       на Сузаку, ей было тошно и отчего-то             горько. После всех этих лет, снова осознавать — что живучесть этого человека                   была лишь плодом             случайности       поспешного необдуманного решения другого — было отвратительно. Они оба       с раннего утра этого дня ощущали странное беспокойство,       выгнавшее её в предрассветный час             встречать свежеамнистированную Нину                   у ворот             тюремного блока токийского отделения ОЧР,       а его заставившее пол утра рассуждать о смерти             и осознавать все несовершенства построенного ими                   мира. Оба       с раннего утра знали, что ничего хорошего от сегодняшней встречи             ждать нельзя, а значит, непременно надо там быть.       Такова трагедия любого фаталиста. Ривал лишь судорожно всхлипывал на плече у Милли.             Нина непослушными пальцами развязывала тесёмки на своём пакете с бумагами. Она был твёрже Карен, и             мир её не ограничивался жизнью и сражениями.       Для неё было и вечное,             и абстрактное, и там, внутри холщёвого пакета, лежало подтверждение этому. «Джи-Ждии… сэр Вайнберг… Вы сможете с этим разобраться, только прошу, не дайте ему попасть не в те руки. Остальное меня не волнует», — голос её то поднимался,       то падал, иногда переходя             в визг. «Застрелите меня, даже если поражение будет совместимо с жизнью», — полушепотом продолжила она. Пауза. Долгая излишне. Три из восьми будут трупами — это уже больше 25… «Я буду молчать, если даже за мной останется право говорить, если даже за мной единственной. Так хотел, — Милли замялась на мгновение,             словно извиняясь,       что прикрывается чужим именем,       озвучивая собственное решение, — Лелуш.» — Ривал, цеплявшийся за руку Милли,                   как за спасательный круг, промычал нечленораздельное: «Поддерживаю», — хотя может быть, что это было и: «Я буду с тобой». Джино покрутил пальцем у виска. Вышло грубовато, но это уже мало заботило остальных. «Я верю в гласность, — от этих             слов поёжились Милли и Карен,       а сэр Джеремия позволил себе покачать головой, — И я знаю, каких трудов стоит хранить секреты, — Джино протягивал             руку к маске в руке Сузаку. — но чтобы хранить, кто-то должен их знать». Они все начали гудеть. Пусть членораздельной             речи в этом гаме       и не было, но осуждение             слышалось в нём. Вот о чём говорил Оги Канаме сегодня днём, — промелькнуло в голове Ривала, — никто из нас не готов к демократии. И сейчас мы убеждены — все, даже Джино, хоть он эту тему и поднял — что никому кроме нас истина о произошедшем не нужна. Более того, узнав её и подвергнувшись опасности, любой человек предпочтёт винить в произошедшем того, кто поставил принципы выше человечности. Нам она тоже не сдалась, эта истина. И будь она проклята во веки веков, если я не смогу выйти завтра в вечернюю смену. Джино переждал немного, оценивающе осмотрев всех: «Выйдя из этой комнаты, те двое или трое несчастных, что останутся в живых, едва ли смогут передать секрет дальше. А жить, пусть и под грифом секретно, эта информация должна, — словно завершая круг почёта по стадиону,             Джино задрал подбородок повыше и       ещё раз обвёл всех присутствующих взглядом, — Мне всё равно, я пришёл незваным. Но чего же       всё-таки             хотела                   от нас Императрица»? Нанналия вздрогнула. Только что ей прямо указали на главную прореху во всём плане — весь он был начисто лишён смысла. Лишь       абстрактное             представление о справедливости, эгоистично требовавшее собственного             успокоения, могло оправдать             весь этот фарс. Никто не среагировал на провокационную речь Джино. Они продолжали молчать, а у некоторых, особенно у Милли,             во взгляде, обращённом к Наннали, появилась примесь любопытства. Но слабая,                   хорошенько             всё ещё       сдобренная страхом. Приходилось отвечать ему самой. Даже интересно, не ввернул ли он всё это:             про гласность,       про неумение молчать и т.п. — только чтобы оттенить       свой вопрос. Но как же можно       на словах выразить             всё       своё глухое одиночество,             бессилие и тоску…                   Они смотрели на неё во все глаза, даже                   Ривал       перестал трястись             и жаться к Милли, даже челюсть                   Нины       больше             не дрожала       так заметно… «Я была рада всех вас видеть…» Но сейчас она видела лишь то,       как Джино                   кивнул и улыбнулся.

***

— Знаешь, Лелуш… Сколько я не наблюдала за людьми, ни один так и не смог перевернуть всё с ног на голову. С.С. подняла руку, чтобы заслонить глаза от низкого холодного солнца. Тонкий шлейф песка осыпался с локтя. Она была одна на этом диком осеннем пляже.