Встреча

Автобус уходил. Харуки вылетел из-за угла как раз вовремя, чтобы проводить его взглядом. Он по инерции пробежал ещё немного, останавливаясь под навесом остановки. Тяжёлое дыхание срывалось облочками пара с потрескавших от мороза губ. — Да чтоб тебя, — выругнулся он себе под нос, пряча его в шарф — тонкий, покрытый голубоватой корочкой инея. Расписание горело жёлтым светом из-под прозрачного стекла, с желтизной по краям, отражавшего его лицо с покрасневшими до колкости щеками, и неутешительно гласило, что следущий автобус будет только через полтора часа. Харуки переступил с ноги на ногу, пытаясь разогнать кровь в окаченевших мышцах. Ждать полтора часа с риском замёрзнуть до состояния травмпункты его не прельщало. Он сунул руку в карман, нащупывая студенческую карту — баланс на две поездки. Харуки вздохнул, оглядываясь. В глаза бросилась неоновая вывеска у степеней вниз, в полуподвальное помещение, гласящее: "круглосуточное кафе". Разминая пальцы в кожаных, совершенно не греющих перчатках, Харуки ступил на покрытые льдом ступеньки. Лучше, чем просто ждать обморожения. Ступеньки вниз были скользкими. Он спускался осторожно, придерживаясь за перила, с которых облупилась краска. Кафе встретило его теплом — густым, почти осязаемым после уличного холода. В воздухе витал запах кофе и чего-то пряного, а откуда-то из-под потолка сочилась едва уловимая стоковая музыка. Простая, органичная, и забывающаяся сразу после затихания. Помещение было вытянутым в длину, как вагон поезда. Слева — барная стойка из тёмного дерева, за ней полки с банками чая и кофе, стеклянная витрина с выпечкой под тёплой лампой, и старый кассовый аппарат, который выглядел так, будто помнил ещё Сёва. Справа — четыре ложи, отделённые друг от друга нитяными шторами цвета топлёного молока. Над ними — матовые абажуры, разливающие мягкий желтоватый свет. За дальним концом стойки, сдвинув в сторону стопку учебников, сидел парень — может, чуть старше Харуки. Наушники были нахлобучены поверх рабочей кепки, и из одного доносился едва слышный ритм — что-то джазовое. Телефон в руках, взгляд сонный, с той особой поволокой, какая бывает у людей, работающих в ночную смену не первый месяц. — Добрый вечер, — бросил он в пространство между Харуки и дверью. — Заказывать будете? Харуки покачал головой: — Нет, я погреться. Можно? Парень поднял глаза, скользнул по нему равнодушно-понимающим взглядом и кивнул: — Ложи свободны. Если что — я здесь до утра, — и вернулся к телефону. Харуки прошёл в дальнюю ложу, ту, что у окна. Деревянные бусины нитяной шторы отозвались сухим перестуком, когда он отдёрнул её и сел на диван. Обивка — потёртая замша насыщенного цвета хаки — была приятной на ощупь, тёплой. Окно, узкое, под самым потолком, выходило на тротуар: сейчас в нём виднелись только снежные вихри, подсвеченные уличным фонарём. Харуки стянул перчатки. Пальцы были красные, задубевшие на сгибах. Подышал на них, растёр и только потом потянулся к сумке. На стол легли учебники, тетради, пенал и ежедневник в мягкой обложке — потрёпанный, с пошедшими волной листами. Хакиру раскрыл первую тетрадь, доставая ручку, когда взгляд зацепился за салфетницу. Она выглядела броско, выбиваясь из общей палитры. Всё кафе было выдержано в тёплой, приглушённой гамме: жёлтый свет, хаки, тёмное дерево, молочные шторы. Даже фотографии на стенах были сепийными. А салфетница — тёмно-синяя, фарфоровая, в виде волны с кучеряшками взметнувшейся пены. Из неё выглядывала последняя салфетка — с чайкой серого цвета, одинокой на белом бумажном поле. Харуки протянул руку и коснулся фарфора кончиками пальцев. Холодный. Даже здесь, в тепле, он оставался холодным — будто хранил в себе весь мороз снаружи. По середине волны вилась тонкая трещина, едва заметная, но на ощупь — как шрам на гладкой коже. Где-то глубоко внутри что-то шевельнулось — не мысль, а тень мысли, воспоминание, которое ещё не обрело форму. Харуки моргнул, отвёл взгляд и решительно раскрыл тетрадь. Пока ждёт — займётся делом. Харуки снова обратился к тетрадям, но сесредоточиться больше не мог. Слоги, складывающиеся в строки, написанные старательной скорописью, формулы, обведённые выделителем, даты на полях — всё казалось холодным и неживым, почти печатным, и даже загибающиеся уголки и продавленные на другой стороне иероглифы смотрелись тускло. Он поднял голову, надавливая на веки до цветных пятен перед глазами. А перед ними — всё синева, белые кудряшки пены и тени чаек. Харуки вздохнул, откидываясь на спинку дивана. Не то чтобы он запрещал себе вспоминать. Просто воспоминания эти лежали где-то глубоко, под слоем расписаний, дедлайнов и ежедневных дел — как вещи в коробке, которую задвинули на дальнюю полку и условились не открывать. Но коробка никуда не делась. И иногда — вот как сейчас — крышка приоткрывалась сама. Харуки позволил себе взглянуть на салфетницу снова. Её глубокий синий цвет очень напоминал море тогда. Он стоял на носу, держась за перила, морщась от солёных брызг в лицо, и улыбался: дрожащими уголками губ, как улыбаются те, кто не хочет, чтобы это видели другие. Ему было тринадцать, и у него были такие планы на жизнь, что сейчас он не мог не усмехнуться. LBX — весь смысл его маленького, непознанного мира, и целый остров, посвящённый его стремлениям. Камуи Даймон — воплощение его идеалов, и даже строгость правил его не пугала. А ещё — те самые, переведённые, на второй год, когда он сам-то едва-едва оправился после потери прежнего взвода. Свалились, как снег на голову в апреле. Во всех смыслах. Мито-сенсей предупреждала: игроки-одиночки, опыта работы в команде не было, необходимо держать в узде на задании. Харуки готовился ко всем исходам, но даже он не мог подготовиться к такому. — Это не игра! Вы должны подчиняться моим приказам! Кулаки сжались сами собой — он заметил это, только когда ногти впились в ладонь. В висках стучало. Харуки знал, что срывается на крик, знал, что на них смотрят, но ничего не мог с собой поделать. Эти двое стояли перед ним — без стыда, без тени раскаяния, будто первое же задание не пошло едва под откос. Арата почесал веснушчатый нос и пожал плечами: — Но задание же выполнено. — Это ты называешь выполнено?! Краем глаза Харуки заметил движение слева. Катрина Руф, командир Четвёртого взвода, стояла у соседней парты, скрестив руки на груди. Она ничего не сказала — пока, — но уголок её губ уже полз вверх, и Харуки слишком хорошо знал, что это значит. К вечеру новость разлетится по классу: «Командир Первого взвода не справляется с новичками». Может, уже разлетелась. Мурашки пробежали по плечам. Он заставил себя выдохнуть и снова повернуться к новеньким: — Я требую от вас полного подчинения моим приказам. Если не хотите, чтобы вас отстранили от заданий. — Разве тогда ты тоже не будешь отстранён? Хикару произнёс это негромко, почти лениво — и именно это заставило кровь снова прилить к лицу. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел прямо на Харуки. Глаза нахальные, голубые — и спокойные, будто он не новичок, а проверяющий, который явился оценить, на что годится командир Первого взвода. Харуки открыл рот — и осёкся. Потому что не нашёлся что ответить. К счастью, между ними тут же выскользнула Юно. Она всегда появлялась в такие моменты — приветливая, улыбчивая, с неизменной готовностью гасить конфликты, которые она не начинала. Арата тут же переключился на неё, начал что-то объяснять, размахивая руками, и напряжение в воздухе чуть рассеялось. Но Хикару не отвёл взгляда. Даже когда Харуки сделал шаг назад и поправил ремень сумки на плече — жест, которым он всегда пытался вернуть себе самообладание. Даже когда Юно потянула новичков к выходу. Он смотрел из-под тонких светлых бровей. Так, словно видел насквозь. Словно уже знал, что Харуки боится. Сперва Харуки думал, что они не сработаются: слишком разные, слишком шумные, одиночки, которые не признают командную работу. И поначалу так и было. Арата бил в лоб, Хикару выходил один на один, срывая стратегию боя, Харуки метался между ними, прикрывая сначала одного, потом другого, и пытался вернуться к изначальному плану. Всё шло наперекосяк. Он не знал точно, когда это случилось. Может быть, когда Арата через «не хочу» послушался и остался защищать фланг — даже если потом всё равно умудрился устроить взрыв. Может быть, когда Хикару не стал спорить с Харуки за стиль ведения боя и прикрыл ему спину. Или, может быть, когда сам Харуки позволил себе просто довериться Арате и его безумному «у меня есть идея». Но это случилось, и они перестали просто ругаться друг с другом, а перешли к чему-то, что можно назвать командой. Ещё не организованной, но командой. В ночь на вторник, Харуки не спал — сидел за отчётом и эссе по японскому. Сидел одновременно, не особо вникая ни в то, ни в другое: эссе выходило сухим, отчёт — пространственным. На часах цифры беспощадно показывали половину одиннадцатого. Если бы у него был сосед — давно бы придушил его подушкой. Когда в дверь постучались, Харуки подумал, что ему померещилось. Но стук повторился, и он оглянулся, мысленно перечисляя всех, кому он мог понадобиться в поздний час. — Входите. Вошёл Хикару. С влажными волосами, ложащимися на плечи кудрями, оставляя мокрые пятна на махровом полотенце, слегка блестящей кожей и тетрадью в руках. Он оглядел комнату, словно удостоверяясь, что она достойна принять его фигуру, и зашёл, прикрывая за собой дверь. — Ты писал, что пришлёшь тактику на завтра. Не прислал. Арата не дождался — уснул. Харуки моргнул, пытаясь понять услышанное. Затем открыл ежедневник: толстая небольшая книжица, заполненная только на четверть. Он вздохнул, проводя рукой по лицу: — Да, прости, я забыл. Сейчас отправлю. — Не надо, я сфоткаю. Арата всё равно читать не будет, объяснишь ему кратко перед военным временем. Хикару не ушёл. Наоборот, подошёл ближе, склоняясь над столом со свободного угла. — Это эссе по японскому? Ты пишешь его одновременно с отчётом? — он выгнул бровь в насмешке, но Харуки был слишком усталым, чтобы обижаться. Да и давно уже он не обижался на него искренне. — Да... Завтра сдача тетрадей. Хикару хмыкнул, убирая волосы за спину и обтирая влажные пальцы о белую футболку. Одним плавным движением он вытянул тетрадь из-под его руки, так нагло, что Харуки даже забыл возмутиться. Он пробежал глазами по тексту, кивнул чему-то своему и устроился на соседней, пустующей кровати без покрывала. — Доделай отчёт, я — твоё эссе. Быстрее управимся. Харуки смотрел на него, словно тот пообещал ему золотые горы. — Зачем? — спросил он, и его голос, уставший и удивлённый, прозвучал неожиданно слабо. — Арата вечно говорит, что мы команда. Нужно соответствовать, — хмыкнул Хикару, уже чиркая карандашом. Харуки смотрел на его склонённую макушку, с теплым пятном от настольной лампы на кудрявых влажных волосах, и невольно улыбнулся — немного, уголками губ, слегка уставше: — Я потом проверю. Хикару только усмехнулся, начиная чиркать активнее. Их вечерние посиделки стали рутиной — но приятной, вроде чая перед сном или кофе с утра. Хикару приходил часто, помогал с домашкой, с отчётами, иногда просто составлял компанию, обсуждая «Военное время» и рассуждая о стратегии. У него был приятный, тихий голос. Он никогда не навязывался, но всегда оказывался рядом, когда был нужен. Харуки не знал, дар это или обратная сторона его вредности. Они двигались слаженно, прикрывая друг друга, зная, когда сменить позицию и когда переработать план. Их взвод перестал плестись позади и начал занимать лидирующие позиции, наконец перейдя от защиты к нападению. Но вместе с авторитетом выросла и нагрузка. Задания усложнялись, стратегий требовалось больше, и каждая следующая была на голову сложнее предыдущей. А домашнюю работу никто не отменял. Харуки стал спать меньше: в один из вечеров он поймал себя на том, что не ложился вторые сутки — сначала отчёт за две симуляции, потом подготовка к контрольной, потом Арата в очередной раз повредил LBX, и пришлось помогать Сакуе с ремонтом. Головные боли стали неприятным бонусом к постоянному стрессу. В этот раз боль накатывала волнами — не отступала надолго, как надоедливый жук, который то отлетал, то подбирался ближе, до скрежета зубов раздражая жужжанием. Харуки склонился над столом, потирая виски и жмуря глаза. Перед ним лежали учебник по алгебре и наброски стратегии на завтрашний захват базы Харнесс — и то и другое требовало ясной головы. Дверь открылась как всегда бесшумно. Харуки даже не нужно было оглядываться, чтобы понять, кто пришёл. — Ты не спишь, — сказал он, и это прозвучало как усталое смирение с упрямством командира. Хикару подошёл ближе — Харуки слышал его шаги и почувствовал, когда тот остановился рядом. Повисло молчание. Затем — щелчок. Настольная лампа погасла. — Что ты... — Харуки не договорил. В свете уличного фонаря он заметил, как Хикару обернулся к нему с непривычной хмуростью. Он часто хмурился, но в этой складке между бровей было что-то другое, помимо обычной надменности. — Вставай и пойдём. — Куда? — На улицу. Хикару не стал ждать. Он просто сдёрнул кофту с вешалки и бросил поднявшемуся со стула Харуки. Тот едва поймал её в темноте. Улица встретила их свежестью и запахом соли. Харуки сделал вдох — голова едва не закружилась после духоты комнаты. Хикару был рядом: не поддерживал, но едва касался плечом — аккуратная, почти незаметная близость, которая давала опору. Они не стали уходить далеко. Рядом, под кипарисами, стояла старая скамейка, немного покосившаяся от времени. Харуки позволил себе откинуться на спинку и прикрыть глаза, чувствуя, как остывает кожа под нежным морским бризом. Хикару сидел рядом, не говоря ни слова. — Почему ты не сказал? — спросил он наконец, глядя прямо перед собой. — О чём? — О головной боли. Это же не в первый раз. Харуки сунул руки в карманы кофты. Отпираться не было смысла. — А что говорить. Это просто усталость. — Усталость не проходит от того, что ты продолжаешь работать. — Глубокая мысль. — Я серьёзно. Хикару повернулся к нему. В свете фонаря его лицо казалось почти чужим — резче, взрослее. Он смотрел на Харуки так же, как в их первую встречу: насквозь. Но теперь от этого взгляда не хотелось защищаться. — Ты свалишься, — сказал он негромко, — И кого мне тогда слушаться? Арату? Харуки не выдержал и фыркнул. Напряжение лопнуло. — Ладно. Двадцать минут. Но потом я возвращаюсь. — Двадцать минут — и спать. Учебники подождут. — Ты невыносим. — Я знаю, — Хикару отвернулся, но Харуки заметил, как дрогнули уголки его губ, — Поэтому ты меня и терпишь. Харуки не нашёлся что ответить. Только вздохнул, уставившись в тёмное небо над головой. После этого прогулки стали частью рутины. Когда Харуки засиживался допоздна, Хикару просто появлялся в дверях — без стука, с требовательным выражением лица, — и Харуки вздыхал, откладывал ручку и шёл за курткой. Они гуляли по одним и тем же дорожкам, говорили о школе, о планах, о доме. О будущем — всё ещё туманном, но почему-то менее пугающем, когда они шагали плечом к плечу. И однажды Харуки поймал себя на мысли, что ждёт этих прогулок. Что тишина в комнате без Хикару стала слишком тихой. Воскресное утро было единственным, когда можно позабыть о правилах, домашней работе и просто выдохнуть, ощутив себя подростком. С приходом Араты медленное утро сменилось на шум и сладость кофе в ближайшем кафе — на утёсе, окружённом соснами, с отличным видом на море. Они выбирались всем взводом, потому что сопротивляться Сене Арате было всё равно что сопротивляться стихии — невозможно. С ними, по обыкновению, шагала Юно. «Два попугайчика-неразлучника», — хмыкал Хикару, идя позади шумной парочки. Сакуя хихикал, Харуки сдержанно улыбался. Кафе было светлым: большие окна впускали лучи, играющие на хрустальных абажурах цветными пятнышками, от которых белые стены обращались в холсты для радуги. Здесь были вкусные булочки с кремом, кофе и горячий шоколад — Хикару брал его неизменно, всегда с порцией зефира. Закидывал кусочки в чашку, помешивал ложкой до полного растворения и только тогда пил, закусывая печеньем. Харуки невольно подмечал эти мелочи — и не считал, сколько их накопилось. Они сидели рядом. Так сложилось: диван был угловой, с левой стороны устраивался Сакуя, неизменно ставя рядом сумку с кучей деталей для починки роботов. Напротив умещались Юно и Арата. А они с Хикару — вдвоём на одной стороне. Ещё одна маленькая рутина. Харуки не считал, сколько у них ритуалов. Мелочи, особенно такие важные, но тихие и уютные, никогда не подмечаешь специально. Он просто наслаждался его компанией — ненавязчивой, спокойной. И никогда не задумывался «почему». Это «почему» висело между ними, словно паутинка, невидимая, ожидающая, когда её потянут. Чтобы её потянуть — необходимо коснуться. Может, даже не намеренно. Харуки коснулся её случайно: когда взглянул на Хикару. Тот сидел у окна, помешивая свой горячий шоколад и хмыкая на очередной возглас Араты. Солнце играло на его волосах, создавая вокруг головы нежный ореол. Он чуть щурил глаза, растягивал уголки губ в ухмылке — дружелюбной, той, какая у него бывает, только когда Арата несёт чушь. Харуки подумал о том, когда он научился читать его улыбку. Когда выучил, какая ухмылка означает скуку, какая — раздражение, а какая — редкая, настоящая, — радость. — Эй, Харуки! Арата пощёлкал пальцами перед его лицом. Харуки моргнул. — Что? — Я говорю: будешь брать ещё шоколад? А то мы уже по второму заказали, пока ты в облаках витал. — Нет, — Харуки перевёл взгляд на свою чашку. Горячий шоколад давно остыл, зефир растаял без следа, — Я... нет, спасибо. Арата пожал плечами и вернулся к спору с Юно. Сакуя что-то чертил на салфетке — кажется, новую деталь для LBX. Харуки снова поднял глаза. Хикару смотрел на него поверх чашки. Взгляд — спокойный, изучающий, с той самой искрой, которую Харуки когда-то принимал за надменность. — Ты в порядке? — спросил Хикару негромко. Остальные не услышали. И Харуки вдруг понял. Понял, почему он ждёт вечеров. Почему прислушивается к шагам в коридоре. Почему помнит, как Хикару размешивает зефир и как держит чашку, и какой у него бальзам для губ, и что он терпеть не может кошек, и что у него дома остались два геккона с идиотскими именами. Почему в груди теплеет, когда Хикару рядом. О. Я влюбился. Потянул нужную ниточку в паутинке — и ответ блеснул свежей росинкой в солнечном луче. И это даже не было страшно — словно так и должно было быть. — О домашней работе, — сказал Харуки, и сам удивился, как ровно прозвучал его голос, — Ничего важного. Хикару прищурился. Он явно не поверил — Харуки видел это по едва заметной складке между бровей, — но не стал допытываться. Просто взял чашку и сделал ещё глоток. — Домашняя работа в воскресенье, — протянул он, — Ты безнадёжен. — Я знаю. Хикару фыркнул и отвернулся к окну. Солнце всё ещё лежало на его волосах. Арата тем временем вскочил, объявляя, что им срочно нужно возвращаться, и они засобирались, загремели стульями. Момент растворился в суете — но не до конца. Пока они шли обратно к общежитию, Харуки молчал. Он всё ещё чувствовал эту новую мысль внутри — хрупкую, как паутинка, и яркую, как росинка на свету. И когда Хикару, шагавший рядом, случайно коснулся его руки, Харуки не отдёрнул пальцы. Просто позволил этому прикосновению длиться на секунду дольше, чем нужно. О. Я влюбился. Он не знал, что с этим делать. Но впервые за долгое время неизвестность не пугала. В тот вечер они снова сидели на скамейке под кипарисами. Это была их скамейка — старая, немного покосившаяся, с облупившейся краской на подлокотниках. Харуки уже не помнил, когда она стала «их». Может быть, после третьей прогулки. Может быть, после пятой. Он просто знал, что если они выходят из общежития поздно вечером, ноги сами несут их сюда. Было тихо. Только ветер в ветках кипарисов и далёкий шум прибоя. Харуки рассказывал что-то про завтрашнюю стратегию — кажется, про расстановку сил на восточном фланге, — но мысли путались. Он чувствовал плечо Хикару рядом с собой, совсем близко, и это ощущение почему-то мешало сосредоточиться. — ...так что если Арата снова полезет в лобовую, нам придётся перестроиться и... Он осёкся. Потому что понял, что Хикару его не слушает. Тот смотрел на него — не так, как обычно. Никакой насмешки, никакой скуки. Просто смотрел. В свете фонаря его глаза казались темнее обычного, и в них было что-то, чего Харуки раньше не замечал. Или не позволял себе замечать. — Что? — спросил Харуки, и собственный голос показался ему чужим. Хикару не ответил. Вместо этого он чуть подался вперёд — медленно, очень медленно, будто давая время отстраниться. Харуки не отстранился. Он замер. Сердце ударило в рёбра — один раз, другой, — а потом Хикару коснулся его губ своими. Коротко. Почти невесомо. Как будто спрашивал разрешения. От него пахло чаем и чем-то сладким — наверное, тем самым бальзамом для губ, который он вечно отрицал. Клубника. Или арбуз. Харуки не успел разобрать, потому что Хикару уже отстранился. Он смотрел на Харуки всё тем же изучающим взглядом — но теперь в нём мелькнуло что-то ещё. Неуверенность? Нет, не совсем. Скорее — ожидание. Он ждал реакции. Ждал, что Харуки скажет или сделает что-то — оттолкнёт, засмеётся, встанет и уйдёт. Харуки не сделал ничего из этого. Вместо этого он подался вперёд сам — и снова сократил расстояние между ними. Второй поцелуй был дольше. Увереннее. Хикару тихо выдохнул, то ли удивлённо, то ли с облегчением, и его ладонь легла на затылок Харуки — осторожно, почти невесомо, но не отстраняясь. Харуки прикрыл глаза и подумал, что никогда в жизни не делал ничего более спонтанного. Он, который планировал каждый час, каждую минуту, каждую строчку в ежедневнике — сейчас действовал не думая. Когда они наконец отстранились, в воздухе повисла тишина. Другая — не та, что была до. Новая. Хикару всё ещё держал ладонь на его затылке, перебирая короткие волосы у шеи. — Я думал, ты никогда не решишься, — сказал он негромко. Харуки моргнул. — Я? — переспросил он, — Ты же сам... — Я дал тебе время, — Хикару дёрнул уголком губ, и в этом движении было что-то до боли родное, — Ты его не использовал. — Ты поцеловал меня первым. — Потому что ты бы тянул до выпуска. Харуки открыл рот, чтобы возразить, — и закрыл. Потому что возразить было нечего. Хикару убрал руку с его затылка и откинулся на спинку скамейки, глядя куда-то в кроны кипарисов. Но плечо всё ещё касалось плеча Харуки — теперь уже намеренно. — Клубника с арбузом, — сказал Харуки негромко. — Что? — Бальзам. Ты всегда говорил, что не пользуешься им. Хикару замер на секунду. Потом фыркнул — беззлобно, почти смущённо. — Я тебя поцеловал, а ты думаешь о бальзаме? Ты неисправим. — Я просто запомнил, — сказал Харуки, и голос прозвучал мягче, чем он ожидал. Хикару ничего не ответил. Но плечо не убрал. И спустя минуту — или две, или десять, Харуки не считал — его ладонь снова легла на затылок Харуки. Легко, привычно, словно всегда там и была. Ветер шевелил ветки кипарисов. Море шумело внизу. Паутинка, которую Харуки потянул когда-то, не порвалась. Она оказалась прочнее, чем он думал. После того вечера на скамейке ничего не изменилось — и изменилось всё. Они никому не сказали. Не потому что скрывали, а потому что не видели смысла объявлять. Это было их. Личное. Как вечерние прогулки, как выключенная лампа и кофта, брошенная в темноте, как горячий шоколад с зефиром по воскресеньям. Просто ещё одна рутина — только теперь с поцелуями украдкой, когда никто не видит. Арата, кажется, догадывался. Однажды он зашёл в комнату Харуки без стука и застал их сидящими слишком близко над учебниками — Хикару даже не отодвинулся, только лениво поднял бровь, а Харуки слишком поспешно уткнулся в тетрадь. Арата хмыкнул, но ничего не сказал. Только с того дня стал стучать. Будни текли своим чередом: симуляции, отчёты, домашняя работа. Харуки ловил взгляд Хикару, когда тот оборачивался через плечо, и чувствовал, как теплеет в груди. Хикару по-прежнему выключал лампу, когда Харуки засиживался допоздна, и тащил его на улицу — но теперь прогулки заканчивались иначе. Они сидели на скамейке, и Хикару позволял держать себя за руку, делая вид, что смотрит на звёзды. — Ты счастлив? — спросил как-то Харуки, сам не зная, зачем. Хикару помолчал. Потом пожал плечами. — Не жалуюсь. Это означало «да». Харуки уже научился его переводить. А потом всё рухнуло. Середи Крейслер. «Мировой клинок». Академия, превратившаяся в поле боя — уже не симулированного, а настоящего. Харуки помнил эти дни урывками: бессонные ночи в штабе, карты Второго мира, исчёрканные красным, лица друзей, бледные от напряжения. Он снова стал командиром — но теперь ставки были не учебными. Страх вернулся. Не тот, прежний — что его взвод распустят, а его приставят пятым колесом, — а другой, взрослый. Страх потерять их по-настоящему. Особенно — одного конкретного человека. Хикару, казалось, чувствовал это. Он стал резче, собраннее. Исчезли ленивые интонации, исчезла показная скука — остался только боец, быстрый и смертоносный. Но когда они оставались вдвоём — в перерывах между боями, в короткие минуты тишины, — он подходил ближе, чем нужно. Касался плеча. Молча стоял рядом. Однажды ночью, перед решающей битвой, Харуки не выдержал. — Если с тобой что-то случится... — Не случится, — перебил Хикару, — Я не для того целовал тебя первым, чтобы теперь облажаться. Харуки нервно рассмеялся. Это было так в духе Хикару — превратить страх в шутку. — Обещай. — Обещаю, — и после паузы, тише: — Ты тоже. Харуки кивнул. Они выстояли. Все. Арата победил Середи. «Мировой клинок» пал. Академия возвращалась к нормальной жизни — медленно, со шрамами, но возвращалась. И когда всё закончилось, они снова пришли на свою скамейку. Долго сидели молча. Хикару положил голову Харуки на плечо — впервые за всё время, сам, без приглашения. — Не жалуюсь, — сказал он тихо, отвечая на вопрос, который Харуки не задавал с того самого вечера. Харуки сжал его ладонь и ничего не ответил. Третий год был другим. Они стали старше — не только по возрасту, но и по тому, что пережили. Суматошный второй год остался позади, и теперь впереди маячил выпуск. Будущее, которое раньше казалось далёким и туманным, вдруг подошло вплотную. Харуки заполнял ежедневник с прежней тщательностью, но теперь в нём появились новые строки: «Подать документы в колледж», «Узнать про программу», «Поговорить с Хикару». Последнее он откладывал дольше всего. Хикару изменился. Харуки заметил это не сразу — подготовка к выпуску забивала голову до отказа, — но к началу последнего месяца игнорировать стало невозможно. Хикару всё ещё приходил по вечерам. Всё ещё выключал лампу и тащил его на улицу. Но что-то в нём потухло. Он стал молчаливее. Чаще смотрел в телефон — не лениво скроллил, как раньше, а изучал что-то с напряжённой складкой между бровей. Когда Харуки спрашивал, что там, Хикару выключал экран и отвечал коротко: «Ничего. Новости». Он не врал. Но и правды не говорил. Однажды вечером, когда они сидели на скамейке — уже без ветровок, потому что весна наконец добралась до острова, — Харуки решился. — Я подаю документы в технический колледж, — сказал он, глядя на море. — В Осаке. Пять лет, робототехника, испытания. Практика с первого года. Хикару молчал. Долго. Так долго, что Харуки повернул голову — проверить, не ушёл ли он. Он не ушёл. Сидел, глядя прямо перед собой, и лицо его было странным — не злым, не грустным, а каким-то... запертым. — Колледж, — повторил он наконец, — Не старшая школа. — Нет, — Харуки пожал плечами, — Я думал про старшую, но... Это не моё. Я хочу заниматься роботами. Не теорией, а практикой. Настоящей работой. — Это на тебя похоже, — сказал Хикару, и в его голосе мелькнуло что-то — может, уважение, может, сожаление. Харуки не понял. — А ты? — спросил он, — Ты куда? Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы Харуки почувствовал холодок в груди. — Ещё не решил, — сказал Хикару, — Думаю. — Мы могли бы... — Я знаю. Хикару не дал ему договорить. Встал со скамейки — резче, чем обычно, — и сунул руки в карманы. — Поздно уже. Завтра экзамен. Идём. И Харуки пошёл за ним, хотя внутри что-то сжалось. Он сказал себе: просто стресс. Просто экзамены. Просто Хикару нужно время. Выпускная церемония была солнечной. Море блестело, флаги Дженока, Россиусса и других стран хлопали на ветру, и Сакуя, не выдержав торжественности, хлопнул Харуки по спине так, что тот едва не выронил аттестат. Юно смеялась, фотографировала всё подряд. Все улыбались. Харуки тоже. Ему было легко — впервые за месяц. Хикару стоял чуть в стороне, и когда их взгляды встретились, он кивнул. Коротко, сдержанно — но Харуки уже научился читать и это. «Всё хорошо», — говорил этот кивок. И Харуки поверил. Они обнялись на прощание. Не при всех — позже, за общежитием, там, где их никто не видел. Хикару обхватил его за плечи и прижался губами к виску, и Харуки закрыл глаза, запоминая. — Созвонимся, — сказал Хикару, — Как доберусь. — Обещаешь? — Обещаю. Они разъехались в один день, но на разных паромах. Харуки стоял на палубе и смотрел, как остров уменьшается вдали. В груди было странно — и радость, и грусть, и предвкушение. Колледж. Новая жизнь. И они с Хикару обязательно увидятся снова. Первые несколько дней они переписывались. Коротко, но часто. «Добрался». «Дома». «Скучаю». А потом наступила тишина. Харуки ждал день. Два. Неделю. Писал сам — короткие «как дела?», «как настроение?», «уже решил насчёт школы?». Ответы приходили всё реже и всё короче. «Норм». «Не знаю». «Потом». Он говорил себе: Хикару занят. Хикару думает. Хикару не любит переписку — ему всегда проще было прийти и выключить лампу, чем написать «спокойной ночи». Ничего не случилось. А потом наступил день церемонии. Харуки стоял в актовом зале колледжа, сжимая в руке телефон. Вокруг шумели новоиспечённые студенты, кто-то смеялся, кто-то фотографировался, кто-то искал свой класс в списках. А он смотрел на экран. «Абонент внёс вас в чёрный список». Красные иероглифы — как приговор. Как захлопнувшаяся дверь. Он перечитал трижды. Выключил телефон. Включил снова. Те же слова. Та же стена. Ни объяснения. Ни прощания. Ничего. Он не заплакал. Не закричал. Просто убрал телефон в карман, нашёл своё место в зале и сел. Ровно. Спина прямая. Плечи развёрнуты — как когда-то перед зеркалом в общежитии, когда он отрабатывал позу командира. Церемония началась. Директор говорил о будущем, о перспективах, о великих возможностях. Харуки не слышал ни слова. Вечером он открыл ежедневник. Чистая страница, новая неделя, ещё не заполненные клетки. Он взял ручку и начал писать. Занятия. Дедлайны. Расписание. Библиотека. Подработка. Всё, что можно заполнить, чтобы не осталось пустого места. Чтобы негде было поселиться мыслям. Он заполнял страницу за страницей, пока не кончились чернила. И только тогда позволил себе закрыть глаза. Всего на минуту. Харуки моргнул, и его взгляд снова задержался на салфетнице. Она стояла на столе, как и прежде, — тёмно-синяя, с едва заметной трещиной, с одинокой чайкой, изображённой на последней салфетке. В кафе царила тишина. Студент за стойкой по-прежнему увлечённо скроллил телефон, а из колонок под потолком лилась та же безликая стоковая музыка. Харуки не мог точно сказать, сколько времени прошло. Минуты? Возможно, полчаса. Тетради лежали раскрытыми друг на дружке, с загнутыми листами, безжизненными строчками слогов. За окном продолжал падать снег, укрывая город белым покрывалом. Он потёр лицо ладонями, пытаясь избавиться от воспоминаний, которые нахлынули на него, словно волны. Эти воспоминания оставили после себя странное чувство — тепло и холодную пустоту, тянущую изнутри. Харуки давно не позволял себе так глубоко погружаться в прошлое. Обычно он обрывал себя на полуслове — на первой прогулке, на первом прикосновении, — но сегодня салфетница вытащила, перетряхнула коробку воспоминаний верх дном, оставив их все разбросанними на полу. До красных иероглифов на экране. Харуки вздохнул и потянулся к своему ежедневнику. Завтрашний день всё ещё оставался пустым, и это его беспокоило. Нужно было заполнить хотя бы несколько строк, иначе он не сможет уснуть. Он взял ручку, но в этот момент дверь кафе открылась. Харуки не поднял головы — в конце концов, в круглосуточное кафе в одиннадцать вечера мог зайти кто угодно. Однако краем уха он услышал, как студент за стойкой отвлёкся от телефона и произнёс привычное «Добрый вечер». Уловил звук шагов — незнакомых, но почему-то сразу заставивших сердце забиться быстрее. — Горячий шоколад и зефир, если есть, — раздался голос. Ручка в руках Харуки замерла. Этого не могло быть. Этого просто не могло быть — здесь, сейчас, в этом городе, в этом кафе. Медленно, словно преодолевая сопротивление воды, он поднял голову. Перед ним стоял Хикару. Хикару почти не изменился. Светлые волосы отросли, вились кудрями из высокого хвоста, но в остальном он выглядел так же, как и три года назад. Тот же профиль с мягким изгибом носа, те же губы, привычно сложенные в хмурую гримасу — исключительно для прохожих и незнакомцев. Хикару расплатился за заказ, взял чашку горячего шоколада с зефиром и обернулся, чтобы сесть на барный стул. Его взгляд скользнул по залу — придирчиво, как будто оценивая, насколько заведение его устраивает, — и остановился на дальней ложе, за нитяной шторой. На Харуки. На мгновение время будто остановилось. Никто не двигался: студент за стойкой снова уткнулся в свой телефон, стоковая музыка продолжала играть, а за окном всё падал снег. Хикару смотрел на Харуки, а Харуки смотрел на Хикару. Между ними пролегли три года, расстояние в несколько метров и чашка горячего шоколада, которую Хикару держал так же, как держал её тогда, по воскресеньям, в кафе на утёсе. — Харуки. Хикару не двинулся с места. Он стоял у стойки, держа чашку в руках — всё так же бережно, как держал всегда, — и смотрел на Харуки. В его взгляде не было ни удивления, ни испуга. Скорее — странное, почти болезненное узнавание. Как будто он ждал этой встречи. Как будто готовился к ней — и всё равно оказался не готов. — Сядешь? — спросил Харуки. Собственный голос прозвучал глухо, будто со стороны. Он не знал, зачем это сказал. Может быть, потому что Хикару продолжал стоять, и это молчание становилось невыносимым. Может быть, потому что сказать «почему ты здесь» или «как ты мог» было слишком страшно. Хикару кивнул — коротко, сдержанно, — и опустился на диван напротив. Поставил чашку на стол. Зефир медленно таял в горячем шоколаде, и Харуки поймал себя на том, что смотрит на него, а не на Хикару. Смотреть на Хикару было слишком. Тишина затянулась. Стоковая музыка сменилась — теперь это было что-то фортепианное, медленное. Харуки смотрел на Хикару и не мог поверить, что тот сидит перед ним. Здесь. Сейчас. Спустя три года. — Ты какими судьбами в этом районе? — спросил он наконец. Хикару помедлил. Провёл пальцем по краю чашки. — Я... в гостинице неподалёку. За поворотом. Приехал на учебную конференцию. — Конференцию, — повторил Харуки. — По экономике. Повисла пауза. А потом Харуки вдруг усмехнулся — коротко, иронично, качая головой. — Ты приехал на конференцию по экономике, — сказал он, — Поселился в гостинице за поворотом. В городе, где живёт полмиллиона человек. И зашёл ровно в то кафе, где я прятался от мороза. Хикару молчал. — Три года, — продолжил Харуки, и в его голосе мелькнула горечь пополам со смехом, — И ты... Тут... — он покачал головой, — Ты просто зашёл в кафе. — Я не знал, что ты здесь, — сказал Хикару тихо, — Правда не знал. — Я знаю, что не знал, — Харуки потёр лицо ладонью, — В этом-то и дело. Ты не искал меня. Ты просто зашёл погреться. Как я, — Он снова усмехнулся, но теперь в усмешке было что-то ещё — может быть, усталое принятие, — Это даже смешно. — Не очень, — сказал Хикару. — Нет, — согласился Харуки, — Не очень. Он замолчал. Посмотрел на салфетницу — тёмно-синюю, с трещиной, с одинокой чайкой. Потом снова на Хикару. — Почему? — спросил он наконец. Одно слово. Но в нём было всё: и выпускной, и паром, и красные иероглифы на экране, и бессонные ночи, и ежедневник, заполненный до отказа, лишь бы не думать, лишь бы не вспоминать. Хикару отвёл взгляд. Его пальцы сжались вокруг чашки. — Я не знаю, как ответить, — сказал он тихо. — А ты попробуй. Хикару поднял голову. В его глазах — голубых, всё тех же, — мелькнуло что-то, чего Харуки раньше не видел. Или видел, но только однажды: когда Хикару сказал «обещаю» перед последним боем. — Я струсил, — сказал он. Он произнёс это ровно, почти без интонации, как будто репетировал. — Я поступил в старшую школу. Родители объяснили, что так будет лучше. Престиж. Университет. Карьера. А колледж... — он осёкся, — Я не мог. Не мог поехать с тобой. Не мог написать. Каждое сообщение было бы ложью — я бы делал вид, что всё в порядке, а сам уже знал, что не приеду. — Ты мог просто сказать, — голос Харуки дрогнул, — Хоть что-то. Хоть одно слово — вместо того, чтобы просто исчезнуть. — Мог, — Хикару опустил глаза. — Но я боялся, что если скажу — ты начнёшь убеждать. А я бы не устоял. И тогда всё стало бы ещё хуже. — Хуже, чем это? Харуки не кричал. Но его голос звенел — как натянутая струна. Хикару молчал. Его плечи чуть опустились — Харуки заметил это, потому что привык замечать всё, что касалось Хикару. Даже три года спустя эта привычка никуда не делась. — Я знаю, что оправданий нет, — сказал он наконец. Он поднял голову. Теперь его взгляд не метался — он смотрел прямо на Харуки. Устало. Честно. Так, как смотрел тогда, на скамейке, перед тем как поцеловать его в первый раз. — Я три года делал вид, что всё правильно. Что я всё решил. А сейчас смотрю на тебя и понимаю, что напортачил. Он замолчал. А потом добавил — тихо, почти шёпотом: — Я не жалею, что уехал. Я жалею, что не взял тебя с собой. Или не поехал с тобой. Я жалею, что выбрал не тебя. Харуки закрыл глаза. Он ждал этих слов три года. Не знал, что ждал, но когда они прозвучали, в груди что-то надломилось — и отпустило одновременно. — Я выбрал колледж из-за тебя, — сказал он, открывая глаза, — Ты научил меня выбирать то, что я хочу, а не то, что правильно. А потом ты исчез, и я остался с этим один. Хикару вздрогнул. Едва заметно — но Харуки увидел. Увидел, как дрогнули его ресницы, как пальцы сжались вокруг чашки. В его глазах стояли слёзы, и он не пытался их скрыть. — Ты невыносим, — сказал Харуки. И это прозвучало совсем не как оскорбление. Хикару моргнул. Уголок его губ дрогнул — та самая улыбка, редкая, настоящая, которую Харуки научился читать сто лет назад. — Я знаю, — сказал он.

***

Они вышли из кафе в половине двенадцатого. Снег всё ещё шёл — густой, тяжёлый, — но ветер стих, и мороз уже не казался таким колючим. Или, может быть, Харуки просто перестал его замечать. Они стояли на остановке вдвоём, и пар от их дыхания смешивался в воздухе. — Где ты остановился? — спросил Харуки. — Тут недалеко, за поворотом. Небольшая гостиница. Харуки помолчал. Посмотрел на расписание — автобус должен был подойти через семь минут. Те же цифры, что и три часа назад, но теперь всё было иначе. — Поедешь ко мне? Хикару повернул голову. В свете уличного фонаря его лицо казалось почти таким же, как тогда, на скамейке под кипарисами, — резким, красивым, с тенями под скулами. — Ты говорил, что снимаешь с однокурсником, — Хикару приподнял тонкую бровь — знакомый, привычный жест. Почти насмешливый, если бы не его тихий голос. — Да. Он, наверное, уже спит. Но мы не собираемся его будить. Хикару смотрел на него секунду, другую. Потом кивнул. — Поеду. Автобус подошёл ровно по расписанию, останавливаясь с тихим шипением. Они зашли внутрь — тёплый, полусонный салон, с одиноким пассажиром на заднем сиденье, — и сели рядом. Харуки приложил студенческую карту к валидатору дважды: за себя и за Хикару. Баланс ушёл в ноль, но он даже не посмотрел на цифры. Автобус тронулся. За окнами проплывали неоновые вывески, заметённые снегом тротуары, редкие прохожие, спешащие домой — привычная городская суета, отстранённо-вежливая, ничего не значащая. Хикару сидел молча, глядя в окно. Его рука лежала на колене — та самая рука, которую Харуки помнил в мельчайших деталях: длинные пальцы, аккуратные ногти, привычка бережно держать чашку. Он протянул руку и накрыл ладонь Хикару своей. Хикару не повернул головы. Но его пальцы дрогнули — и медленно, осторожно переплелись с пальцами Харуки. За окнами падал снег. Автобус ехал сквозь ночь, и впереди было ещё много остановок, но Харуки не считал их. Он просто держал Хикару за руку и чувствовал, как внутри — впервые за три года — расправляется что-то, что было сжато слишком долго. — Харуки, — сказал Хикару негромко, всё ещё глядя в окно. — Что? — Я больше не исчезну. Харуки сжал его пальцы чуть крепче. — Я знаю. Автобус уходил в ночь, и снег за окном был бел и пушист, как зефир в горячем шоколаде, как пена на гребне волны, как чайка на последней салфетке в старой фарфоровой салфетнице.