Оковы

Вэнь Нин уже не помнит, каково это, — когда вниз не тянут тяжелые цепи. Когда они не гремят, болтаясь и сталкиваясь, когда идешь — и слышно лишь шелест травы да звонкий детский смех. Вэнь Нин не помнит: давно это было. И Сычжуй не помнит. Но однажды вечером, когда они устраиваются на ночлег, приходит к Вэнь Нину, следящему за костром. — Дядя Вэнь, — говорит, и в глазах его плещется серьезность, — может быть, стоит снять цепи? Неужели на них какая-то особая печать, которую не может снять дядя? Вэнь Нин смотрит на него долго, брови хмурит. Отводит в конце концов взгляд, опуская к земле у костра. Мотает головой. — Нет никакой печати, — отзывается, — просто… Просто это призрак. — Единственный призрак? — улыбается мягко Сычжуй — и его улыбка звучит в его голосе, и Вэнь Нин улыбается следом. — Призрак трусости, — отвечает он. — Дяде страшно снимать эти оковы? — спрашивает Сычжуй, но не ждет ответа — сразу продолжает говорить, знает, что он не Усянь-гэгэ, ему Вэнь Нин может и… соврать. Недоговорить. Грустно, конечно, но вполне логично. — Ваш племянник будет рядом и поможет справиться со всеми демонами, что придут за вами, когда вы сложите цепи, — сказал он почти воинственно — чувствуя себя немного ребенком, но почему-то казалось, что Вэнь Нин этому только порадуется. Он ведь и помнил Сычжуя исключительно пятилетним мальчиком, крохой, которого Вэй Усянь закапывал в землю, как редиску. Он был бы рад… вспомнить те времена, ощутить с ними связь. И Вэнь Нин выдохнул быстро, словно смеясь. Сычжуй улыбнулся расслабленней. — Так могу я помочь вам снять цепи, дядя Вэнь? Вэнь Нин кивнул, промычал: — Да. — Сказал четче: — Можешь. Цепи были тяжелые — Сычжуй чувствовал, как тянуло вниз руки, и если бы не его тринадцать лет совершенствования, он был уверен, — провалилась бы его затея расковать дядю. Вэнь Нин высокий — он всегда был высоким, только часто сутулился, нагибаясь так, чтобы говорить и быть с ним лицами на одном уровне. Плечи широкие, волосы местами жутко спутанные — Сычжуй решительно улыбается, думая, что следом за цепями пойдет гребень: Сычжуй любил ухаживать за чужими волосами, но Цзинъи не позволял ему притрагиваться к своим. Сычжуй мог понять, но… Дядя-то ему разрешит, верно? Всего лишь расчесать несколько колтунов? Ленту повязать, как в прошлом? А-Юань помнил, как в детстве оба его гэгэ разрешали играть со своими волосами — и у Вэнь Нина они тогда еще такими спутанными не были. — Дядя, — сказал Сычжуй, медленно, звенья за звеньями снимая с плеч, шеи и груди тяжелые цепи, — а можно после я расчешу вам волосы? В этот момент огонь полыхнул, освещая слегка румяное лицо юноши. Плечи Вэнь Нина под его рукой, которой он опирался сейчас, чтобы опустить еще часть цепи на землю, напряглись, и Сычжуй встревожился. — Дядя Вэнь? Я сказал что-то не то? И тут плечи его расслабились, нерешительный взгляд метнулся к глазам Сычжуя. Вэнь Нин улыбнулся чуть горько — Сычжуй заметил это лишь потому, что видел эту улыбку у дяди ужасно часто. Он все-таки жалел о том, что А-Юань вырос без него. И почти дядю не помнил. — Можно, — ответил он. Последний вопрос Сычжуя так и остался висеть в воздухе. Тринадцать лет назад еще была жива сестра, однажды расскажет Вэнь Нин жмущемуся к нему юноше. Тринадцать лет назад она расчесывала его волосы, потому что спустя много лет пребывания ходячим мертвецом, пусть и особо яростным, чувствительность и гибкость у Вэнь Нина были никакие. Сычжуй… Сычжуй был первым, кто вообще спросил разрешения — и сестра, и господин в те моменты, когда считал нужным, просто садились позади него и проводили по волосам серебряным гребнем. Сычжуй был третьим, кто взял в руки гребень. Кто провел по длинным волосам ровным росчерком, держа в свободной руке тяжелую прядь. Он был тем, кто снял тринадцатилетние оковы. Сычжуй был тем, кто вновь сделал его одуряюще свободным.