Не драматизируй

«Прости меня за слабость, и за то, что я так странно и отчаянно люблю» – Земфира «Мы разбиваемся»

Натали входит в комнату с колотящимся от волнения сердцем, всей душой надеясь, что не увидит подтверждения своей догадки. Натали входит в комнату, а сердце бьется в груди как дикий зверь в клетке, стремящийся вырваться наружу. – Мила? – тихим голосом спрашивает обеспокоенная Натали. Суетливо собирающая вещи в лежащий на кровати огромный распахнутый дорожный чемодан девушка резко оборачивается. В глазах у нее – страх, печаль, отчаяние и ранящее счастье. – Мила? – повторяет Натали более твердо. – Я… – начинает девушка и замолкает. Натали осматривает комнату: дверцы шкафов распахнуты, бесконечные безразмерные толстовки и джинсы валяются на полу и на спинках дивана, книжные стеллажи наполовину пусты, а на кровати лежат заполняющиеся вещами сумки, мешки, рюкзаки и чемодан. Натали смотрит на обеденный стол и с ужасом замечает отсутствие на нем толстенного альбома для рисования. Секундой позже она видит его испачканный синей краской краешек, торчащий из собранного рюкзака. Сердце разбивается. – Мила… Хрупкая девушка, чьи глаза полны печали, вдруг, улыбается, и эта улыбка ранит сильнее, чем собранные вещи. Улыбка была мимолетной, непроизвольной, но искренней. – Как же так? – вопрошает Натали, и только потом понимает, насколько глупо прозвучал этот ее вопрос. Натали все поняла еще тогда, когда увидела у порога их с Милой дома два собранных саквояжа, но до последнего не хотела поверить в то, что ее Мила может просто взять и покинуть ее. Мила. Мила. Какое звонкое, но нежное имя. Как приятно оно звучит на языке. Четыре милые сердцу звука. Мила. Странная низенькая девчушка с короткой стрижкой сразу привлекла внимание Натали. Она взялась буквально из ниоткуда. В их глухое селение нечасто приезжали новые люди, а тут, вдруг – молодая девушка, обосновавшаяся в запылившейся от длительного отсутствия клиентов гостинице, да по слухам еще и собирающаяся остаться в дыре под названием «Мэньенн» надолго. Девушка почти ни с кем не разговаривала, о цели своего прибытия не распространялась. Но она часто приходила в кабак. Делать было ей там совершенно нечего, тем паче, что спиртного никогда не брала, но садилась в углу подле окна и часами рисовала что-то в своем альбомчике, низко склонившись над листом бумаги, едва ли не клюя носом в свой рисунок. Стэн ее не выгонял. Чем, дескать, мешает? Однако проблемы новая поселенка создавала. Пьяная шваль вечно приставала к бедняжке, и Стэну постоянно приходилось отгонять своих же клиентов от девушки, которая даже не брала у него выпивку. Кто знает, почему Стэн не хотел ее выдворять? Может, она запала и в его сердце тоже, может, он тоже увидел в ней призрак своего прошлого, может, тоже почувствовал в ней бездну печали? В любом случае, девушка каждый день (кроме воскресенья) приходила в кабак и сидела там несколько часов к ряду. Натали часто замечала ее в том углу: нелюдимую, но вполне радостную. Даже не радостную, а скорее… Воодушевленную. Девушка увлеченно наблюдала за всяким вхожим в питейное заведение, а после старательно зарисовывала что-то в альбоме. Сначала эта загадочная фигура всех интриговала, но уже через пару месяцев к тихоне потеряли всякий интерес, разве только какой мужик, в пьяном угаре, начинал к ней приставать с расспросами. Да вот только Натали эта девушка так и притягивала. Приходить в кабак утрами и вечерами было традицией дружащей со школьной скамьи компании, в коей Натали и находилась. Стэн, которому перешло в наследование это заведение, в свое время был главным заводилой в их шайке, а потому ходить по старой памяти к нему «в гости» было делом привычным. Прогрессивная, но не способная воплотить свои амбиции мэньеннская молодежь, собиралась в «Старом Олби» довольно часто. Но с появлением таинственной девушки посещения стали ежедневными. А все потому что Натали очень нужен был предлог, чтобы понаблюдать за странной девчонкой, чьи беличьи карие глаза так интриговали. Девчонка сидела на высоком, но неудобном стуле без спинки, закинув одну ногу на сидение, коленом подпирая альбом. Короткие светло-рыжие волосы спадали на лицо и скрывали от посторонних глаз милое веснушчатое лицо, сохранившее еще детские черты. Когда девушка поднимала голову, чтобы осмотреть окружающих, взору открывались веснушчатые щеки, маленький аккуратный вогнутый нос, широкий лоб и карие глаза – наивные, добрые, любопытные, но… Печальные. Познакомились они поздней осенью, когда холодные дожди стали сменяться мокрыми снегопадами, а опавшие наземь листья стали гнить, превращаясь из красивых пестрых пятен в грязно-коричневую массу. Когда земля замерзла, а в домах стали старательнее топить печи. Топить начали и в кабаке. Стэн без конца гонял своих друзей-прохиндеев подкидывать в камин дрова. Натали это помнит, потому что в день, когда она осмелилась заговорить с девчонкой, та поверх привычной толстовки, накинула на себя пончо, но все равно дрожала от холода. Собственно, это и подтолкнуло Натали к первому шагу. – Эй! Тихоня! – обратилась она к девушке, вставая из-за стола. – Не холодно у окна? – Не особо, – неожиданно обыденно ответила девчонка, оторвавшись от альбома. – Я привыкла. – Ясно. Не хочешь присоединиться? – К чему? – К нам, – с недоумением ответила Натали. – Думаю, за все те вечера, что ты здесь просидела, нас ты точно знаешь. Девчонка задумалась. – Мы не обидим. Пойдем! Чего тут мерзнуть? У нас потеплее. С тебя не убудет, если ты один вечер посидишь с людьми. И, к удивлению завсегдатаев «Старого Олби», тихоня поднялась со своего излюбленного места и присоединилась к шумному кругу мэньеннской молодежи. Девчонку звали Милой. Приехала она из Брайека. Но большего о себе долгое время не рассказывала, ограничиваясь общими положениями: воспитывалась в сельском приюте, окончила трехлетнюю гимназию в Брайеке и приехала сюда, попав в Мэньенн слепым тычком пальца на карте. «Хотелось сбежать подальше» – все повторяла она. От чего сбежать – не говорила. Девочка была яркой. Миле тогда только-только исполнилось двадцать лет. Она носила зеленую толстовку с длинными рукавами и потертые брюки из твердого хлопка, что пользовались особой популярностью на северном пограничье, пила газированную воду и играла на гитаре со стертым на грифе лаком. Ее пальцы всегда были измазаны черным, потому что она постоянно рисовала углем. Эту странную привычку никто не мог понять. Сколько бы добрые знакомые не дарили ей карандашей, Мила всегда возвращалась к родным угольным палочкам, марким, быстро исписывающимся и ломающимся. Рисовала она все, что видела: людей, дома, растения, животных. Особенно часто она рисовала ворон. Вороны были везде, почти на каждом рисунке. Натали неоднократно спрашивала, что же значат эти вороны, на что художница почти всегда отвечала туманно: «Я их люблю. Они как отражение моей души. Иногда я и сама хочу превратиться в птицу с черным опереньем и улететь». Мила пела красиво. Ее низкий, бархатный голос обволакивал теплом и минорной нежностью. Но песни она пела только свои. Попробуй попроси спеть ее «Малыш Фето потерялся в лесу» или любую другую свойственную одним лишь похабным кабакам народную песню. Мила их или не знала, или просто отказывалась петь. Исполняла только свое. Очень скоро ее мелодичные песни напевал весь Мэньенн. Кто бы мог подумать, что так долго молчавшая тихоня окажется голосом всего селения. Казалось, из каждого окна стали доноситься неумелые напевы «Уходи, но я останусь», «Летят вороны» и «Баллада на 24-е июня», в народе более известная как «О-о-о, улечу, не попрощавшись». Но едва ли мэньеннские простачки знали, о чем поют. Песни Милы были полны неясных метафор и символов. Они привлекали не ясностью содержания, а чувствами, что явно ощущались в мелодическом рисунке и надрывной вокальной партии. Натали сначала принимала слова за полнейшую галиматью, не принимая символизм как жанр. Но за месяцы общения с Милой, она вошла в резонанс с ее душой, и начала ясно различать метафорические образы и сравнения в текстах. Когда Натали слушала эти песни, она совершенно отстранялась от окружающего мира, с головой погружаясь в мир несказанных чувствований и духовных образов. Пение Милы уносило куда-то в облака. Слушать можно было бесконечно. Чего бы Натали не отдала, чтобы иметь пластинку с записями прекрасных милиных песен! Хотя, никакая запись не смогла бы передать необычайную сильную энергетику исполнительницы, что передавалась слушателям во время ставших почти ежедневными вечерних живых выступлений. Но когда Натали стали открываться зашифрованные в метафорический язык образы из текстов Милы, когда ей стали ясны эти сильные, окрашенные в минор чувства, когда она прочла девушку, ей стало глубоко жаль юную душу. Всего двадцать лет, а сколько боли и отчаяния ею пережито! Песни ее были об одиночестве, о лжи, о невозможности в этом мире счастья. О любви. О любви Мила писала много. Но писала не так, как должна писать молодая девушка! Лирическая героиня ее песен любила как зрелая женщина. А страдала совсем как девочка, не способная адекватно воспринять серьезные чувства. Натали было всего двадцать три года, но почему-то она считала себя значительно более опытной дамой, которая просто обязана позаботиться о молодой и наивной душе. О душе, перенесшей много боли, душе с полными глубоких мыслей и переживаний беличьими глазами. Мила открылась ей в начале весны. Подобно природе, которая начала отогреваться и оттаивать, поддаваясь теплеющему солнцу, Мила стала потихоньку раскрывать свое сердце Натали, как внезапно найденной в забытом Богом селении родственной душе. – Знаешь, я выросла в приюте. Помнишь, я говорила, что я из Брайека? Это не совсем так. Я росла и воспитывалась в двух часах езды от него, в селе Краснопольском. Мэньенн, кстати, очень похож на него. Село большое, и тоже местами похожее на город. В общем, в селе был, и, наверное, все еще есть, детский приют. Его построил король Эдуард еще в начале царствования, так что, он носит гордое название «королевский», хотя казна его давно не обеспечивает. У нас были хорошие парты, но в половине комнат не хватало кроватей, и многие спали прямо на полу, на матрасах. Иронично, да? Родителей я не знаю, даже не спрашивай. Я спрашивала. Но никто уже не помнил, откуда я появилась, а в документацию ради моей «прихоти», никто не лез. Тебе, наверное, жалко меня? Не знаю, мне себя –уже нет. Другой жизни я не знала. Психолог в моей гимназии говорила, что мое сиротское детство подарило мне множество травм. Пожалуй, это так. Я замечаю, что чувствую не так, как остальные. Но особенно не страдаю. Хотя, может, просто привыкла и не замечаю. Несчастье в приюте было в другом. Там не было друзей. Дружба в том месте это вообще отдельная тема разговора. Меня окружали лицемерие, подхалимаж, лесть и предательство. Глотком свежего воздуха были дни, когда нас отпускали в село, к обычным детям. Там у меня было несколько хороших знакомых. Я не знаю, обусловлено ли это тем, что они росли с родителями, но в них я не чувствовала той фальши, что была в наших ребятах. Нет, ты не подумай, ребята были хорошие. Просто неискренние. Искренности очень не хватало. Единственным моим другом, которому я могла безгранично довериться, был Леша. Мы были очень похожи. Это замечали абсолютно все. В детстве я даже думала, что Леша – мой брат. Но потом воспитатели сказали, что это не так. Мое сердце едва не разбилось. Как же выборочно была устроена память у наших воспитателей! Моих родителей они не запомнили, а вот в том, что Леша мне не родственник, были абсолютно уверенны. Да и черт с ними… Когда я училась в гимназии, я часто слышала слова сочувствия по поводу моего детства, но я по-прежнему их не совсем понимаю. В приюте было одиноко, но кому в этом мире не одиноко? Зато я получила замечательное образование. Педагогический состав в нашем приюте был замечательный. Некоторые учителя, конечно, были совсем некомпетентны в вопросе педагогики, но, в большинстве своем, нас учили и воспитывали прекрасные люди. Поскольку приют, какой-никакой, но королевский, у нас в учебной программе были предусмотрены иностранные языки, рисование, танцы и даже музыка. Знания, конечно, мы получили весьма куцые, но зато они дали нам весомые перспективы. Стратогорт, мой учитель музыки, был замечательный человек. Самый добрый дяденька, которого я когда-либо встречала в этом мире. Он умер, вскоре после того, как я выпустилась. А он ведь обещал мне, что придет на мою свадьбу! Грустно это все. Если бы не он, возможно, я бы сейчас не пела. Стратогорт научил меня выплескивать чувства в музыку задолго до того, как я взяла в руки гитару и начала увлекаться стихосложением. Он как-то сразу углядел во мне композиторские способности и занимался со мной индивидуально. Это были лучшие часы моей жизни! Но что-то я увлеклась. Я всего лишь хотела сказать, что жалеть меня не нужно. Не скажу, что мое детство было счастливым, но и несчастным оно не было. Прожила я там до шестнадцати лет. После выпуска я хотела попасть в Линней, но, разумеется, столица Винетерры мне была не по уму, и не по карману. Поэтому поступила в гимназию в Брайеке. Выучилась основам наук, через три года выпустилась. И совершенно не знала, куда податься! Сценарий типичного выпускника краснопольского приюта был весьма коротким. Брайекская гимназия, а дальше или продолжение обучения с возможной перспективой продвижения в науках, или поиск работы. Науки, как я выяснила, меня не интересовали, а ни один род занятий меня не привлекал. Я любила рисовать и творить музыку, но этим хлеб не заработаешь. Один человек устроил меня стенографисткой, но до чего страшная это была работа! Я ее презирала. Но держалась, потому что… Словом, надо было. Но в один прекрасный день, я сломалась. Меня сломали. И я просто сбежала. Об этом я уже рассказывала. Подошла к огромной настенной карте, закрыла глаза и поклялась, что в сей же миг отправлюсь туда, куда попаду пальцем. Ха. Я ведь думала, что попаду в другую страну, на другой материк. Но, ирония судьбы! Я ткнула пальцем во всю ту же Винетерру, в крошечную точку под названием «Мэньенн». Я даже не знала, что это за Мэньенн такой. Но сказано – сделано. Собрала вещи и пешком отправилась в путь. Да, представь, себе, большей частью, я добиралась сюда пешим ходом, изредка находя попутчиков с транспортом. Вот, собственно, я и здесь. Мне нравится Мэньенн. Чем-то напоминает мне родину, только без болезненных воспоминаний. Люди здесь простые и искренние. Вам, как ни послушаю, здесь все не нравится. Вы хотели бы в столицы. Но, уж поверьте, ничего радужного в них нет. В таких местах, как Мэньенн – чище. В духовном плане. Да, пьянство, невежество… Но искреннее. А в столицах – все то же пьянство и невежество, просто прикрытые масками учености и интеллигентности, – рассказывала Мила Натали в один вечер. – Я вижу, что ты хочешь услышать о Нем. Не переживай, я не злюсь. Я понимаю твой интерес. Он вполне естественен. Любопытство – вещь коварная. Люди так устроены, что им всегда интересны подробности личной жизни другого человека. Да и, насколько я поняла, в вашем обществе, особенно среди женщин, принято делиться различными подробностями интимного характера. Для меня все это в новинку. Я молчу о таком. Разве что песни могут что-то кому-то сказать. Но одно дело песни, другое – слова. Впрочем, думаю, мне стоит удовлетворить твое любопытство, ведь ты мне уже так много о себе рассказала. Да и не думаю, что ты услышишь в моей исповеди что-то, с чем не сталкивалась. Я самая заурядная девушка на этой планете, хотя мне все время кажется, что я особенная. Все началось, когда мне было пятнадцать. К нам на два года были приставлены студенты Брайекского университета. Одним из них был Леша. Помнишь, я тебе рассказывала, что у меня был духовный брат в приюте? Это он и был. Леша был старше на десять лет, а потому выпустился когда мне было шесть. Он закончил гимназию и поступил в университет. Леша сделал большие успехи. Его считали гордостью нашего приюта. И вот, он приехал на практику в мой выпускной год. Я была счастлива! Он взял на себя преподавание истории у половины классов приюта, а также во внеурочное время вел с Стратогортом музыкальный кружок. А его одногруппник Варлен вел уроки литературы и, соответственно, вел литературный кружок. К Леше ходило много людей. А вот желающих заниматься литературой было не так много. Занятия в кружке Варлена посещали десять человек: я, Ангина, Лютор, Сильва, Лена, Молли, Джон, Эмиль, Казимир и сам Варлен. Варлен был нашим творческим лидером, абсолютным авторитетом. Не все понимали подлинную природу его ума и харизмы, но мы, участники кружка, видели то, насколько велик, умен и талантлив наш наставник. Мы им восхищались! Леша просто был добрым, открытым и обаятельным, а Варлен… Словно, его противоположность. Он был очень строг, требователен, малоэмоционален, но, по факту, наша литературная команда была куда более сплоченная и дружная, чем музыканты, и все благодаря Варлену. Он был нашим социальным клеем. В литературном кружке мы учились писать, разбирали теоретические основы писательского дела, многогранность литературного языка и брали в пример творчество великих прозаиков, поэтов и драматургов. Варлен подробно раскрывал нам глубокую суть произведений искусства, открывал нам глаза на послание, которое нам завещал писатель, объяснял, как вскрывать подтекст и как самим писать «чтобы высказаться, а не чтобы сказать». Нашим постоянным домашним заданием было писать. Что угодно, что душа пожелает! Проза, поэзия – не имело значения. Главное – пиши. Само же занятие было теоретическим разбором нашего творчества, работой над ошибками, а также изучением и обсуждением произведений, заданных нам Варленом. И домашнее задание было обязательным! Отговорка про творческий кризис не принималась. Варлен каждое занятие повторял: «творческий кризис – обычное состояние человека, а вдохновение – лишь краткие проблески озарения; вдохновение – энергия, данная человеку свыше, и если используешь только ее, творить самостоятельно никогда не научишься, ибо это нахлебничество; творить – это самому пробуждать в себе вдохновение». Как ты, наверное, уже поняла, именно тогда я начала писать. Варлен был первым, кому я показала свое творчество. Помню как я, полная энтузиазма, вернулась после первого же занятия и написала за один вечер рассказ. Как я была горда собой! Он меня раскритиковал. Я чуть не заплакала от обиды. Сказал, что язык полон бессмысленных «украшательств» и нагромождений, лишенных внутреннего содержания, что написала я страшную пошлость, копирку с произведений классиков. «Пошлая, неумелая пародия на Даймора и Квацса, отвратительно! Я бы не был сейчас столь возмущен, если бы вы это принесли вчера, до моей лекции, но теперь… Разве об этом я вчера говорил? Более чем уверен, что если я вас спрошу о теме и идее собственного творения, вы лишь промолчите. Я разочарован. Сожгите этот мусор. Впрочем, нет, сохраните, чтобы потом, когда я научу вас писать, вы перестали держать на меня обиду, и поняли, что я был прав. Сами потом перечитаете». Мне было ужасно стыдно. Нет, я не обиделась, если только немного. В моих глазах он был авторитетом, поэтому я восприняла это как мой личный провал. Думала, что больше не появлюсь на занятиях, ни за что. Но Леша меня отговорил. Поэтому на следующее занятие я принесла лирику, решив, что к прозе таланта у меня нет. И опять критика. Опять пошлость, опять нет темы, опять бездумное подражание классикам. Только на этот раз я разозлилась и твердо решила, что не отступлю. Поэтому мучилась, но писала стихи каждый день. Приносила на занятия, выслушивала критику и снова пыталась. Постепенно, я начала получать более положительные отзывы, но общая оценка оставалась все той же. «Пошлость». Как меня тогда раздражало это слово! Я тогда не в полной мере понимала его значение и просила объяснить. Варлен же говорил, что лирика – это выражение чувств, и что в моих стихах их нет, пусть мне и кажется, что они есть. Говорил, что поэзия – не нагромождение красивых слов, рифм и ритмов, это язык чувств. А моя поэзия пока пуста. Он отмечал, что навыки стихосложения растут, что иногда я делаю интересные художественные сравнения, но содержания не появляется. А значит, это не стихи. И вот. Однажды ночью мне не спалось. Я все думала о Варлене и его словах. А потом просто о Варлене. Почему-то его лик впечатался в моей памяти и внутренним взором я все время видела его. Когда я о нем думала, мне становилось очень приятно, но еще более одиноко, чем обычно. Хотелось одновременно прекратить это чувство и упиваться им. Я жила с этим ощущением некоторое время, но игнорировала его. И вот, я лежу на кровати и смотрю на клочок звездного неба, что виден мне из окна, и позволяю себе чувствовать эту эмоцию. И меня просто накрывает с головой. На меня снизошло озарение. Заиграла мелодия в голове. Его мелодия. И я поняла, что поэзия – та же музыка, и писать ее нужно так же. И полились ритмы, слова… И мелодия. Я сочинила балладу. Записала ее вместе с нотами на клочке бумаги, в темноте, на освещенном луной подоконнике. Я написала о нем. Но я не хотела, чтобы все было слишком очевидным, не хотела делиться чувствами напрямую, а потому моя первая настоящая баллада была символичной. Ничего явно не ожидая, но тая в глубине души искорку надежды, я зачитала балладу на занятии. И Варлен даже ненадолго зааплодировал. «Милана, я рад, что вы, наконец, меня поняли. Вы, наконец, начали делать первые шаги. Поздравляю с первой достойной работой. Я уже начинал терять веру в ваши способности, и счастлив, что ошибался. Обсудим ваши ошибки и некоторые шероховатости в стилистике после занятия, хорошо? Мне кажется, что вы меня лучше понимаете при индивидуальной беседе». Это был праздник! Лучший день в моей жизни. День осознания своих счастливых чувств, и день, когда объект этих самых чувств меня отметил и признал! Последующие месяцы я писала балладу за балладой. Конечно, я экспериментировала, писала прозу, сонеты. Даже поэму пыталась написать. Но баллады выходили лучше всего. А все потому что я буквально летала от счастья. Я упивалась своими собственными чувствами. Но чем дальше дело шло, тем тяжелее мне становилось. Знаешь, самое отвратительное в земной любви, это то, что даже при возвышенных отношениях тебе когда-нибудь становится их мало. Мне стало не хватать моей платонической к Нему любви, хотелось ответных чувств, хотелось внимания, персонального отношения к себе, тогда как я была для него «одной из». Светлые бескорыстные чувства стали очерняться эгоизмом и вожделением. Нет, я вовсе не противник земных чувств, ибо они прекрасны, но почему-то ощущать на себе груз этих желаний мне было неприятно. Впрочем, обо всем этом я забывала в тот же миг, как видела его. Странное дело, но при нем я не чувствовала этого давящего груза, омрачающего жизнь на полутон. Я засыхала без его внимания, умирала от тоски по нему. Хотя я его даже не знала лично, как человека! Но мне казалось, что знала, ведь я так долго за ним наблюдала. Я как-то упросила Лешку взять меня с собой на прогулку в город. Я нагло воспользовалась моим другом, чтобы быть несколько часов поближе к Варлену и заиметь возможность выстроить с ним личные отношения. Не думаю, что Леша догадался о моих истинных мотивах, так что он согласился. Но эта прогулка сделала все только хуже. Я чувствовала себя маленькой, вечно мешающейся девочкой, младшей сестренкой в обществе двух взрослых мужчин. Более того, я и показала себя как сущий ребенок, чем еще сильнее отвадила от себя то внимание, которое я желала получить, но зато получила чуть ли не родительскую опеку. Я была бы довольна, если бы не видела, как порчу планы Леши и Варлена. В общем, мой план не сработал. Все эти месяцы я жила только одним человеком. Молча любила его и мечтала заботиться о нем. Приближался июнь. Меня должны были выпустить из приюта, а Варлен и Леша – закончить практику, после чего их двоих отправляли в Линней – столицу Винетерры. Я хотела отправиться с ними, но куда уж мне! Поэтому я знала, что поступлю в гимназию, и, скорее всего, больше не увижу их. Варлена уж точно. И тогда я совершила первую глупость. Только-только исполнилось шестнадцать, и Леша подарил мне гитару. Теперь у меня был собственный инструмент, подумать только! Я могла музицировать, и для этого мне не нужно было ждать репетиционных часов и брать ключи от актового зала! Я решила написать прощальную песнь. Признаться Ему в чувствах. Иносказательно, но в этот раз так, чтобы он понял. Использовать понятные только нам двоим символы: теплый жалящий свет тусклой лампы, стук колес поезда, аллюзии на Шаффлёрра и прочее. Откуда во мне взялась эта безрассудная смелость? Я спела эту песню. Сама, на сцене, под аккомпанемент подаренной гитары. Все услышали красивую поэтичную песню. А он… Он понял. Конечно, понял, этот человек не мог не понять потуги девочки в символизм, тем более, когда она перестала шифровать от него смысл. Знаешь, я всегда думала, что все те баллады, что я писала в кружке, были для него загадкой. Что он понимал, о каких чувствах я пишу, но не догадывался, что о нем. Казалось, что понимать мои образы, мой художественный язык он начал потом. Но сейчас, вспоминая прошлое, я прихожу к мысли о том, что он знал всегда. Не мог не знать. Он прочел меня еще с той самой первой баллады. А может, даже раньше, когда я и сама себя не могла прочесть. Это осознание меня пугает. Но делает приятно. Наверное, ты хочешь услышать развязку, скандал… Но эта история не о любовных перипетиях, в ней не было и нет места такому. Варлен назвал бы это пошлостью. В тот вечер я мечтала, чтоб он подошел ко мне и разъяснился. Не важно было, что он скажет, лишь бы сказал. И только тогда, когда он подошел, я поняла, что не хочу откровений. Я хотела бежать от него, но не могла. Он тогда похвалил песню. А потом сказал, что ему лестно такое внимание, но попросил: «давай без драмы, Милана». Пожелал мне творческих успехов… И ушел. Леша подарил мне букет лилий. Было приятно, но грустно и стыдно. Потому что Леша тоже все знал. На следующий день я уехала в Брайек, искать жилье и поступать в гимназию. Мне дали пособие. Сущие копейки, финансовая формальность. Прожить на них дольше недели было просто невозможно. Нужно было срочно искать заработок и крышу над головой. Устроилась уборщицей на вокзале, стала снимать угол комнаты. С трудом, но поступила в гимназию. Обучение началось в сентябре. Первое время было тяжело. Работала на износ, почти не ела, все время было холодно, и долгое время я даже одеяло не могла себе купить, чтобы согреться. Плакала каждый вечер. Один раз меня обокрали. Забрали все деньги, что я успела поднакопить, забрали половину моего гардероба, причем самую приличную половину, забрали гитару. Хорошо хоть листы с песнями оставили. Страшное было время. Еще мне было очень больно. Из-за расставания с Варленом. Скучала по нему, но презирала его за ту отчужденность и холодность, с которой он ко мне отнесся, за то, что я не смогла войти в его мир. Как же было обидно, не представляешь! Меня будто выкинули, как щенка за шкирку. Из приюта, из его жизни. И теперь он далеко, строит себе новую успешную столичную жизнь, а я одна, голодная, в холодном и мокром городишке. И эти чувства съедали меня. Пока я работала, то на время забывала об этом, но каждый чертов вечер, устраиваясь спать в своем углу, под крики вопящих детей соседей, на меня все накатывало. И теперь даже не могла выплеснуть чувства в музыке. Тогда-то я и стала рисовать, чтобы выплескивать их на бумаге. Купила себе низкосортной бумаги и угля. Карандаши стоили дорого, а уголь продавали за бесценок. Рисуя, я снова чувствовала творческий полет, и была счастлива. Со временем моя финансовая ситуация выровнялась. Я хорошо училась и получила повышенную стипендию. В общем, скоро я смогла снять себе настоящую комнату, обзавестись теплой и приличной одеждой и даже купить первый рисовальный альбом. Подружилась с парой-тройкой студентов. Жила вполне себе неплохо. Но Он не исчезал у меня из головы. Он как будто сросся со мной, с самой моей сущностью. Я привыкла к постоянному присутствию его в сердце и мыслях, что даже перестала замечать. Лишь глубоко в душе я чувствовала, что чего-то мне сильно не хватает. Третий год обучения. И объявляется он. Варлен собственной персоной. Чертов Варлен Шонский. Когда я увидела его в стенах гимназии, подумала, что просто сошла с ума, что это игры моего воспаленного разума. Но это оказался он. Столица его не приняла, и он вернулся на родину, устроившись в нашу гимназию. Я была рада его видеть. Вернулась частичка моей прежней светлой жизни. Мне было так хорошо! Варлен и я общались как старые друзья. Я не без удовольствия заметила, что он больше не относится ко мне как к ребенку, а наши отношения стали чисто приятельскими. Как здорово было чувствовать себя наравне с ним! Нас тянуло друг к другу, причем в этот раз – нас обоих. Я искала с ним встречи, а он – со мной. И это притяжение усиливалось с каждым днем. Я снова начала гореть, только на этот раз пламя в моей душе полыхало вдвое сильнее, ведь теперь это несказанное чувство было обоюдным. Во всем Брайеке ты бы не нашла человека более несчастного и счастливого одновременно, чем я. Каким-то образом, наши с Ним отношения скоро стали более сокровенными и личными, чем просто дружеские, хотя мы все еще об этом молчали. Стали близки. Я снова начала петь. Он выкупил мне гитару, представляешь? Нашел ту самую, что подарил мне Леша, и подарил мне ее еще раз. В тот день, 15 ноября, я впервые за долгое время расплакалась – меня переполняли эмоции. Варлен нашел ту самую, мою гитару. Таким образом, самую дорогую мне вещь два раза дарили мне самые дорогие люди в моей жизни. Поэтому я больше с ней не расстаюсь. Варлен хотел, чтобы я снова пела, и я пела. Он хотел, чтобы я снова писала, и я писала. В тот же вечер, что он вручил мне мою пропажу, я экспромтом написала «Дорого» и «Под осенним небом». Часа два, наверное, не отлипая, сидела и играла, перебирала родные струны, наобум создавая мелодию и напевая то, что было на душе. А он просто слушал. Представляешь? Сидел на кресле, внимательно смотрел и слушал. Я пела ему «Небо», а он смотрел на меня… Нет, я не могу рассказать всего, и не хочу. Может, для тебя с девочками все это – сплошные пустяки, но для меня это очень личное. Это только между нами с Варленом. Эти чувственные подробности сокровенны, а потому – потаённы. Об этом знает Он, и знаю я. Никого другого быть не должно, согласись? Скажу только, что мы стали вместе. Вроде как. Серьезный шаг. Тебе со стороны может показаться, что в этом нет ничего удивительного. Но, поверь, есть. У меня, сиротской девчонки, не было шансов. А Варлен… Словом, он очень холодный. Почти ко всем, и даже к близким людям. Я всегда завидовала Леше и теплой открытости их отношений. Ни с кем, кроме как с Лешей, Варлен таким не был. И то, что он открылся мне… Это был удивительный случай. Я закончила обучение. Переехала к Варлену. Он снимал целый этаж в четыре комнаты в доме близ гимназии и университета. Я мечтала жить искусством, но Варлен сказал, что это не моя доля. Что я могу заниматься творчеством, сколько влезет, но в свободное от работы время, ведь песенки и рисунки не обеспечат меня. Устроил меня стенографисткой, и скоро меня приставили к профессору Щтольцу, в университет. И полились дни. Как я ненавидела эту работу! Свои обязанности я выполняла достойно, но в моей груди беспрерывно горело пламя ненависти и раздражения к лишенному творчества труду. Я ненавидела всех окружающих, особенно Щтольца. Срывалась на Варлене, за то, что мне не нравится жить, и бог знает, за что еще. Он никогда не кричал на меня, но его рассудительные холодные ответы били как пощечины. Меня обижала его холодность. Помнишь, я говорила, что самое ужасное в земной любви то, что со временем становится недостаточно? Недостаточно того, что есть. Я хотела, чтобы он любил меня. Хотя, я должна была быть благодарна за то, что у меня уже есть. Он со мной, он отвечает мне. Но мне ведь было мало! Хотела залезть в его мир, в который он не пускал, хотела, чтобы он был нежен со мной и полностью открыт. Варлен был холоден. Не думаю, что когда-нибудь он смог бы полюбить меня так, как я его. Я должна была быть благодарна, за то, что у него появились ко мне какие-то чувства. Но я не была. И все испортилось. Я отравляла жизнь и ему, и себе, пока, наконец, не ушла. Нет, я не сбежала. Расставание было обоюдным решением. О том, что разбегаемся, мы даже не говорили, а просто все поняли без слов, как и всегда. Варлен, наверное, охладел ко мне, потому что не слишком переживал. Вернее, не переживал совсем. Все вернулось на круги своя. Как будто снова «давай без драмы, Милана». А я не могла иначе. Со скандалом уволилась из университета, испортила отношения со всеми знакомыми, что нашла в Брайеке, дабы не было соблазна вернуться. Собрала вещи и отправилась в место, куда пальцем попала на огромной настенной карте, что висела в Его кабинете. Последними его мне словами были: «Всего хорошего». Как будто и не было ничего. Как будто я все еще девочка из приюта, а он этакий взрослый опытный мужчина, провожающий малютку в большой мир. Вот, я и здесь. Вот, я и рассказала тебе всю историю, почти без утаек. Сухая жизнь. Совсем теперь не поэтично, да? В песнях и стихах моя любовь звучит красивей, не так ли? Да, я все еще пою о нем. Потому что не могу иначе. Пять лет прошло, а я все так же безрассудно люблю его, и уже, наверное, не перестану. Круг замкнулся. Я снова уехала в незнакомый город, и снова мучительно умираю без него, изливая боль в пении и рисовании, – рассказала Мила в другой вечер. – Но теперь-то ты не одна, – отвечала Натали. – У тебя есть мы. У тебя есть я. Натали всем сердцем ненавидела туманную фигуру Варлена, что всегда безмолвно висела над Милой. Ведь чем ближе Натали узнавала девушку, тем яснее понимала, что та не просто несчастна, она сломлена. И всему виной какой-то высокомерный хер из прошлого. Весь такой из себя взрослый и загадочный. Смех, да и только. Натали хорошо знает таких «загадок». Обычные мудаки, которые напустили на себя маску таинственности и умудренности. Маленькие глупенькие девочки этим маскам верят, а ничего не стоящие манипуляторы чувствуют себя значимыми. Мила страдала, иссыхала, но в несложившихся отношениях винила себя. За то, что глупая, слабая, не дотягивает до него. Как же сломал ей самооценку этот надменный ублюдок! Натали таких знает. Знает на собственном опыте, но усвоила урок. А вот бедняжке никто не мог ничего объяснить. Натали знала, отчего страдает Мила. Она, пережив в подростковом возрасте глубокое чувство влюбленности, не может отпустить этот опыт прошлого, и подкрепляет свои истерзанные чувства самовнушением, накручиванием. Милу надо было спасать. Сколько было проведено спасительных бесед! – Натали, я никогда прежде не открывала никому свое сердце так, как открыла тебе. Мне страшно, но я счастлива, что я сделала это. У меня лицо горит от перевозбуждения, от того, что я так много вылила наружу. Боже! Спасибо! – лепетала Мила на одном дыхании, когда, после очередного вечернего разговора по душам на качелях, они сидели в обнимку и наблюдали за закатным солнцем. – Ты дрожишь. – Ты тоже, – смеется. – Это от холода. – Да. И от откровенности, – добавляет Мила. – Может быть. – Но мне гораздо легче! Чувств сейчас неизмеримо больше, но мне легче их переносить. – Мила, – с поучительной интонацией говорит Натали и немного отстраняется от объятий. – Перестань себя накручивать. Ты страдаешь, только потому что хочешь страдать. Ты привыкла к этому, но это не нормально. – Почему? – Состаришься быстро. Девушки смеются. – Я серьезно, – продолжает Натали. – Мила, перестань страдать. Ты – лучик солнца этого мира. Даже не так, ты ярче. Твоя улыбка стоит тысячи солнц! Не лишай мира ее. – Перестань меня превозносить, я смущаюсь. – Но ты правда прекрасна, когда радуешься! Хватит страдать. – Не могу, – тихо произносит Мила и, подобрав ноги под себя и обняв их руками. Снова закрываясь. – Ну, вот опять. Мила, зачем тебе это все? Отпусти! Перестань драматизировать и все пройдет, – говорит Натали, а Мила смеется. – Что смешного? – Да так, ничего. Продолжай. – Ты много думаешь о нем и о себе, жалеешь себя и ненавидишь. Этот мудак не стоит твоих слез. Он даже мыслей твоих не достоин. Когда ты рассказываешь мне о своем состоянии, ты устраиваешь сцены, достойные театра. Как будто ты персонаж трагедии с длинным монологом о своей горестной судьбе. Не драматизируй. Не думай. Живи, как живется, и тебе станет легко и хорошо. Натали смотрит на Милу. Та задумчиво глядит вдаль. Натали улыбается. «Значит, услышала, девочка моя» – думает она. – А если я не хочу? – произносит вдруг Мила спустя минуту молчания. – Что? – Если я не хочу, чтобы было легко и хорошо? Если я хочу, чтоб было плохо и сложно, но с ним? Натали кольнуло. Она не ожидала такого ответа. – Опять реплика главной героини трагедии? – Натали тяжело вздыхает. – Я не могу заставлять тебя менять жизнь. Ты должна принять это решение сама. Я просто хочу, чтобы ты увидела, насколько прекрасной и чудесной может быть жизнь без всех этих заламываний рук, понимаешь? В конце концов, это просто смешно. Последнюю реплику Натали добавила в порыве обиды. Хотелось кольнуть Милу за то, что та обесценила ее жизненные уроки одним хлестким ответом. Девушка сразу пожалела о сказанном. К счастью, Мила не заострила внимание на проброшенной вскольз фразе. – Я попробую, – серьезно произносит Мила. – Не драматизировать, да? Я попробую. Это была их весна. Это было их лето. За теплые полгода в Мэньенне они сблизились. Не могли не сблизиться. Их объединили совместные прогулки, откровенные разговоры, боль, радость и смех. Смеха особенно было много тогда. Натали давно уже поняла, что влюблена, многие месяцы как поняла, когда Мила сделала первый шаг. Это случилось в августе. Приехав домой после поездки в город, Натали застала Милу на крыльце дома. Вечер был холодным, и Мила вся продрогла. Должно быть, прождала ее несколько часов. Ее лицо еще хранило следы недавних слез. Сердце Натали сжалось. Что? Что случилось? Мила же встала со ступенек и, стремительно подбежав к подруге, без предупреждения поцеловала ее. Натали представляла это себе иначе. Она не думала, что поцелует ее именно Мила, не думала, что все произойдет настолько неожиданно, не думала, что будет чувствовать привкус соленых слез на губах возлюбленной. Натали представляла их первый поцелуй на фоне заката, на той самой качели, где они провели столько совместных вечеров. В ее снах все происходило так изящно, так красиво. Но теперь она ни за что бы не променяла этот соленый неловкий поцелуй на идиллические картины, не имеющие ничего общего с реальностью. Реальность с ее прозой оказалась слаще поэтических грез. – Я тебя ждала, – дрожащим тихим голосом сказала Мила. – Я тебя так ждала, а тебя не было. Мне снова было одиноко. – Я здесь, я здесь Мила, – отвечала ей Натали, обнимая ладонями лицо любимой девушки. – Ты не одна. – Да-да, я знаю, – залепетала Мила, по-прежнему не открывая глаз и прижимаясь к Натали, словно та могла внезапно исчезнуть. – Мила? – Да? – Что случилось? – Нет-нет-нет! Не спрашивай. Прошу, не спрашивай, только не спрашивай! – заистерила, вдруг, девушка. – Опять драматизируешь? – спросила Натали с улыбкой. – Не спрошу. Долгое время они стояли на улице в обнимку, согреваясь только теплом рук друг друга. Стояли, пока зубы не начали стучать от холода. Натали помнит, как дрожащими руками ставила чай, прибиралась на столе, пыталась найти шерстяной плед, чтобы накрыть им продрогшую Милу, гадая в это время о том, куда же теперь пойдут их странные отношения. Помнит, как Мила безмолвно сидела на диване, уставившись в одну точку. Натали тогда испугалась за нее. Испугалась, что смена обстановки испортила момент, и теперь все станет неловким. С чего начинать разговор? Как помочь девушке, если даже не можешь спросить, что случилось, ибо уже обещала не задавать вопросов? Чаепитие происходило в полной тишине. Натали даже начала злиться и собиралась отправить Милу домой, как вдруг: – Не выгоняй меня, пожалуйста. Натали, прошу, позволь мне остаться. – Хорошо, – ответила девушке растерянная Натали. – Нет, ты не поняла, – сказала Мила, вставая из-за стола и обходя его, приближаясь к подруге. – Позволь мне остаться. Насовсем. Не хочу возвращаться. Мне больно и страшно. – Господи! – воскликнула Натали, еле сдерживаясь от того, чтобы задать вопрос. Тем временем Мила села на свободный стул подле нее и накрыла ладонью ее сложенные руки. – Позволь мне остаться. Натали смотрела в полные надежды и тоски глаза Милы, и не знала, что ей чувствовать. А Мила, вдруг, смутившись, опустила взгляд на их соприкасающиеся руки. – Позволь мне остаться здесь. Хотя бы этой ночью. Мне страшно быть одной. Эта холодная августовская ночь навсегда останется в памяти Натали самым светлым воспоминанием. Восемь часов счастья, где были только они, теплые объятия и поцелуи, обрывистые признания, желтый тусклый свет настольной лампы и вой ветра за окном. В следующий вечер, уже перевезшая все вещи из гостиницы в дом своей девушки Мила пела на кухне только что написанную песню: «Ночь на двоих». Эти слова врезались в мозг и сердце Натали вместе с их автором. «Только не отпускай, только не отпускай, двери не закрывай, я же люблю. Давай разожжем костер и подожжем мосты, без драмы и лишних ссор, ночь на двоих». А мелодия беспрерывно звучала в голове: то ликующе, радостно, когда было хорошо, то заунывно и печально, когда становилось плохо, но никогда не останавливалась. Натали считала эту песню лучшим творением Милы. Никто из их компании особенно не удивился, когда Натали и Мила стали парой. Все за них только радовались, и жизнь казалась беззаботной. Совместный быт казался не мучением, а раем на земле. Мила поселилась в доме Натали, и складывалось ощущение, что она всегда там жила. Ее заумные книги нашли места на полках стеллажей, гардероб в самый раз вместился в шкафы с резными дверцами, на двуспальной постели появилась вторая подушка, в пустующем углу расположилась гитара, а толстый альбом для рисования занял свое положенное место на обеденном столе. Теперь девушки вместе ездили в город закупать товары на продажу. Натали жила тем, что продавала на крошечном мэньеннском рынке, привозимые из города разнообразные вещи: купленные по дешевке книги, сувениры, колокольчики, картины, бижутерию, чучела птиц и прочий хлам, что так легко было втюхать впечатлительным жителям забытого Богом селения. Теперь, когда девушки делили жизнь на двоих, Мила стала работать с Натали. Она, как оказалось, была так же талантлива к нахождению дешевых безделушек, как и Натали, а ко всему прочему, еще и обладала высоким художественным вкусом, а потому ассортимент их небольшой палатки обогатился действительно стоящими интересными вещами, на которые, впрочем, мэньеннцы не обращали внимания. Вечерами девушки все еще ходили в кабак, но не засиживались допоздна, потому что им стало куда интереснее общество друг друга. Так они прожили целый год. Натали думала, что так будет всегда. А теперь Мила стоит перед ней с раскрытым чемоданом, наполняющимся вещами, и с сожалением смотрит ей в глаза. Глупая, глупая Натали! Никогда ничего не было хорошо! Как же она не могла заметить, что из карих беличьих глаз так и не ушла тоска, пусть и лицо озарилось улыбкой? Как она могла не заметить, что Мила все еще с надрывом пела песни о Нем, хотя появилось с десяток новых песен о них? Как могла забыть о слезах в момент их первого поцелуя? Как могла не обеспокоиться, когда Мила сказала, что видела Варлена? – Это все он? – спрашивает Натали Милу, а в горле ком. – Ты уходишь из-за него? – Натали, прости… В голосе Милы искреннее сожаление. У нее тоже ком в горле. Но Натали не может не заметить огонька в милиных глазах. Огонька, которого раньше не было. Никогда не было на ее памяти. Мила сказала, что видела Варлена еще два дня назад. Она призналась ей в тот же день. Натали тогда уехала с Альфером в город, по делам, оставив девушке их торговую палатку. И почему-то именно в этот день должно было случиться это «чудо». Явление героя. По словам Милы, Варлен здесь случайно, «проездом». Едет во Врокн, а затем – в Силенсию. И зачем было останавливаться здесь, в чертовой дыре под названием «Мэньенн», раз уж у его величества такие планы? Зачем тревожить только зажившее сердце бедняжки? Мила говорила, что он без цели шел по рынку, когда заинтересовался антикварным телескопом, что они по дешевке выкупили у уличного торговца неделю назад. Подойдя к палатке, он, о, чудо, заметил ее. Натали не верила в случайности, но не стала озвучивать свои мысли девушке. А Мила все рассказывала, каким он стал, о чем они непринужденно разговаривали, словно не замечая плохо скрываемой злости Натали. – Он предложил встретиться на днях, хотел, чтобы я показала ему Мэньенн, и мы нормально поговорили. – И ты пойдешь? Мила усмехнулась. – Конечно, нет. Нет, не пойду. Мэньенн не настолько большой, чтоб можно было заблудиться. Да и о чем мне с ним говорить? Только раны старые бередить. Нет. Не пойду. Не пойду… Мила подходит к Натали и хочет дотронуться до ее руки, но не осмеливается и поднявшаяся ладонь падает. – Ты уходишь из-за него? – повторяет Натали свой вопрос. – Да, – коротко отвечает Мила и вдребезги разбивает Натали сердце. – И к нему, я полагаю, – со злой иронией говорит девушка и, обойдя Милу, уходит на кухню. Мила идет вслед. – Натали, пожалуйста… – Натали, что? Что еще тут можно сказать? – язвительно комментирует она. – Мне очень жаль. – Да нет, по-моему, это мне жаль. Молчат. Долго молчат. Натали опирается ягодицами о край стола, скрестив руки и с выжиданием глядя на, видимо, бывшую девушку. Мила стоит напротив и не двигается с места. – Я так понимаю, что ты все-таки пошла с ним на встречу. Не так ли? Мила не отвечает. – И на этой интереснейшей, вне всяких сомнений, встрече, вы решили, что вам просто немедленно нужно сойтись. Так это было? Мила не отвечает. Натали старается из-за всех сил не показать, как дрожит ее голос. – Наверное, он тебе наплел что-то про то, каким дураком был, что позволил тебе уйти, как жить без тебя не может. Ты, конечно, сказала ему то же самое. Вы поняли, что созданы друг для друга, он предложил уехать вместе с ним, а ты, не думая, согласилась. Может, вы даже переспали в честь такого знаменательного события! Действительно, как не отпраздновать? – Перестань… – А что? Хочешь сказать, не так было? Натали усмехнулась. – Я не хотела так. – Но вышло именно, что так. Натали сидит за обеденным столом и время от времени отпивает из кружки уже остывший чай, а Мила торопливо собирает вещи. Натали думает. Злость прошла. Наверное, она не способна держать зла на такого человека, как Мила. Это просто невозможно. Сейчас она чувствует только боль утраты, сочувствие и горькую нежность. Она вспоминает все моменты их отношений. Почти два года, как они познакомились. Ровно год с начала их любви. Светлых моментов так много! Но почти в каждом Натали теперь находит черное пятно – тоску Милы по Варлену. Тень его никуда не исчезла, как думала Натали. Просто Натали ослепла. Теперь только Натали поняла, что никогда не смогла бы занять место Варлена в сердце Милы. Мила ее любила, но как-то иначе, несерьезно. Щенячья любовь. Как больно это осознавать! По какой-то причине, она не может забыть его… Нет, по совсем конкретной причине. Мила влюбилась Варлена будучи совсем девочкой. Он был старше, и она считала, что он недосигаем для нее. А потому, когда ее божество вдруг ответило ей взаимностью, она посчитала это благословением судьбы. Потом любовь охладела, все стало на свои места. И вот, снова она чувствует к себе нежность, и бросается в омут с головой, потому что нельзя иначе. Пока любит, надо быть с ним. Такая уж у нее корявая психология. Натали думает об этом, и все становится ясно как день. Иного исхода не могло быть. Дура! Считала, что исцелила ее, тогда как просто дала наркоз, действие которого закончилось в тот же миг, когда они встретились глазами. Ее милая девочка с испачканными углем пальцами. Ее Мила. Щемит сердце. Натали встает из-за стола и идет в комнату, но останавливается на пороге. Мила застегивает последнюю сумку и оборачивается. – Все собрала? – почти безэмоционально отвечает Натали. К чему драма? – Да. Я оставила часть книг. И два альбома с рисунками, чтобы ты меня не забыла… «Тебя забудешь», – думает Натали, а вслух произносит: – Ну, спасибо. –Натали, я… Прости. Ты представить себе не можешь, как мне плохо сейчас! Мне так стыдно. Я не хотела ранить твои чувства. Просто… – Не драматизируй, – обрывает Натали. – Не надо драмы. Мы что, в трагедии? «…без драмы и лишних ссор…», помнишь? Как ты и пела: «… и подожжем мосты, без драмы и лишних ссор». «Наша ночь на двоих закончилась – думает Натали, но не говорит вслух. – Глупости какие». – Хорошо. Я буду тебе писать. – Лучше не надо. – Хорошо, извини. – Ага. Снова неловкое молчание. – Он придет за тобой? – спрашивает Натали, чтобы заполнить паузу. – Да. С минуты на минуту. Натали снова хмыкает. – Только ответь мне: почему? – Потому что я не могу иначе. Не тогда, когда он сам меня зовет. «Какой честный ответ», – подумала Натали. За окном послышался стук копыт и скрип колес. Мила спешилась, но быстро пришла в себя и взяла в руки оставшиеся сумки. «Вот и все. Она сейчас уйдет. Навсегда» – думает Натали и непроизвольно дает волю слезам. К черту призывы не драматизировать! – Не уходи, – произносит она тихо, но Мила слышит и резко оборачивается. – Не уходи, – повторяет Натали громче. – Натали… – Не уходи. Он не будет любить тебя так, как я. – Я знаю. – Он снова сломает тебя, когда все кончится, а оно кончится. – Я знаю. – Тогда почему? – Потому что это лучше, чем упустить, пусть и мимолетное, но настоящее счастье. – Если ты уйдешь сейчас, то не вернешься. Я не пущу тебя обратно. Ты использовала меня, влюбила в себя, а потом бросила, растоптав мои чувства. Ты уйдешь, и я не прощу. – Я знаю. – И все равно уходишь? – Да. Прости. Не плачь, прошу. И не страдай из-за меня, я того не стою. Не драматизируй, помнишь? Натали вытирает слезы. За дверью слышится мужской голос и чьи-то шаги. Мила открывает дверь и спускается с крыльца. Натали слышит, как тихо переговариваются между собой Мила и гость. Слышит, как сумки грузят в телегу. Но не выходит. Не хочет, чтобы видели ее слез. Но через несколько минут любопытство берет верх и Натали выходит на крыльцо. Перед ее домом стоит экипаж. Мила стоит рядом, держа в руке последний чемодан, который скоро берет в руки извозчик и кладет к остальному багажу. Напротив Милы стоит мужчина. Среднего роста, по моде одетый. Волосы русые, ухоженная борода. Обычный человек. Ни тени загадочности в его образе. Своими обыкновенными серыми глазами он, вдруг, смотрит на Натали и коротко здоровается. Натали кивает головой в ответ. «Знает ли он, что крадет ее у меня? Знает ли, что мы были вместе? – спрашивает Натали сама у себя, но тут же сама отвечает на вопрос. – Конечно, нет. Ничего он не знает. Я уже в их прошлом. Меня нет, и не будет в их истории. Я – лишь то, что произошло в период, когда они были не вместе, а значит, не важна. Такова моя скромная роль». Пара спешно собирается, садится в экипаж. – Прощай, – кричит Мила. – Прощай, – шепотом отвечает Натали. Извозчик хлестнул лошадей. Экипаж тронулся с места и покатился вдоль проселочной дороги. – Прощай, – повторяет Натали, заходит в дом и закрывает дверь. – Прощай.