You just gotta let it go

Он ненавидит свою квартиру. Ненавидит своего брата и отца. Ненавидит эти зелёные бумажки, ради которых современное стадо, гордо именуемое себя людьми, готово душу продать. Ненавидит эту леденящую, мёртвую пустоту, которая всегда рядом с ним. Ненавидит лёд и холод души, который морозит его собственное сердце. Ненавидит это глупое малодушие, это постыдное унижение перед влиятельными или богатыми, такими как он, людьми. Можно было бы сказать ненавидит себя, если бы не цвела в душе эта гордость и чувство собственного превосходства. Он долгое время не понимал, почему так скучно жить. Почему все кажется таким ненужным, глупым. Неинтересным. Не понятна была сердцу, почти каменному, но все же сердцу, бездушность отца и брата. Лесть окружающих к нему, ужасно мерзкое подлизывание окружающих. С 16 с небольшим — собственная, огромная, полупустая квартира. Всё это сначала было непонятным и неприятным. Затем стало обычным, будничным. Развило в нем фирменную гордость всех Хэ и тоже самолюбие. Самолюбие, которое двигало вперёд. Заставляло все больше и больше изматывать себя, учиться, тренироваться, обретать новые навыки. И не потому, что ему было это интересно или что-либо ещё, а чтобы просто быть лучше всех. Лучше, мать его, всех. Его так научили. Ты — Хэ Тянь, не можешь быть как кто-нибудь, или не дай бог, хуже остальных. Только выше. Только лучше. Задетое успехами других самолюбие двигало вперёд и заставляло жить. Оно морозило сердце, и без того израненное миром. И всё равно было скучно. До Шаня. До этой рыжей псинки. До оборванной, грязной, словно найденной в соседней подворотне, псине. Он ворвался в жизнь, врезав кулаком в ебальник, тем самым заявляя о новом увлечении для бездушного красавца-мажора, которое не должно было продлиться, по мнению того, дольше недели. Однако… Оборванные псины, сбитые на дороге, будь то соседняя трасса, или жизненный путь западали глубоко в сердце брюнета с самого детства. И гоповатый Рыжий — не исключение. Тянь привык разбираться в людях, как в задачках. Колоть их, как орешки. Собирать весь их внутренний мир как пазлы и раскрывать самые страшные секреты, как Холмс, мастер в своём деле, преступления. А если не получалось — поддеть ножичком, как заевший кубик Рубика. С Шанем же не вышло. Не хотела дворняга колоться, как орех, не разгадывалось это преступление, как не крути. Даже ножиком не вскрывался кубик Рубика. Мало того, туповатый хулиган с его рыжими, знаменитыми на всю школу, волосами и мордой в веснушках. Блядски прекрасных веснушках. Засел в душу и не стремился оттуда вылезать, как бы Хэ его не гнал. Отвечал привычными факами и матом вслед. Постепенно Тянь смирился. Нет, не просто оставил все как есть, ни в коем разе. Просто… … Рыжий оказался другим. Совсем не как остальные. Ему наплевать на деньги и репутацию. Абсолютно поебать на внимание окружающих. Он не впечатлился богатством и природной харизмой Хэ, сколько бы тот не пытался их использовать. Не посмотрел на его влияние и место среди окружающих. Не испугался, в конце концов, грубой силы. Странно, но так. Наглый хулиган с недалекими знаниями и манерами, своей ебанной добротой, своей непонятной хмурой ухмылкой, своими проколытыми ушами — абсолютно всем — смог попасть ровно в то место сердца брюнета, что ещё не окаменело. Что не замёрзло от холода людского, выдержало лицемерие и ненависть. Осталось человечным. И эта псинка, лающая просто так, кусающаяся за пальцы и вечно озлобленная на весь свет, смогла отогреть, вернуть к жизни чужое сердечко. Именно Шань открыл Хэ другой мир. Мир, где людям либо всё равно на тебя, либо наоборот — ты важен им, как нужен Шань его матери. Смог показать какую-то свою, хмурую, недовольную, может сказать «злую» доброту. Заставил, ублюдок, волноваться о себе, переживать, приглядывать за собой. А Хэ уже не сопротивлялся. Любой каприз — за ваши хмурые взгляды, рыжие сведённые к центру брови и мгновенный гнев, стоит только нарушить границу между «можно» и «нельзя», запустив во время приобниманий за шею руку в ворот чужой кофты, или в край обнаглев, и поцеловать, на виду у всех, в щеку. Как говорится, что угодно, только бы видеть твоё лицо. Хэ и не замечал, что что-то меняется, пока жизнь, которая из медленного вальса смертельно скучной повседневности, превратилась в быструю, довольную и задорную пляску юности и любви, не совершила очередной пируэт.

***

Хэ помнит это, будто бы это было вчера, хоть и прошёл уже месяц. Стоило только Цзяню ляпнуть о создании какой-то там музыкальной группы и сообщить, что «нам нужен гитарист», как глаза Шаня загорелись неистественным и слишком ярким для него блеском. Тяню не составило труда понять, что Рыжик хочет играть на гитаре, и ляпнуть, что он научит, если надо. Слава богу, учится он быстро. В тот же день были куплены самоучители и гитара. Настроены, разложены на полу, уже не такой уж и пустой квартиры, и попавшие в поле зрения цепкого взгляда серых глаз. Неожиданно, но гитара создала в брюнете интерес делать музыку. Хотя до этого не завлекало ничего. Он быстро выучил аккорды, набил кое-как руку. Стал тренировать слух, научился различать ноты по звучанию. Совсем скоро Тянь начал играть. Пальцы, которые не видали и дня без гитары, саднили и болели. Мозоли появлялись, и тут же исчезали — Хэ сковыривал их, вчитываясь в аппликатуры аккордов, а затем всё играл, играл и играл. Музыка всегда помогает отвлечься. Боль в пальцах отвлекала от ненужных мыслей. Сама мелодия и понимания того, что что-то, пускай и не особо красивое, рождается от того, что он терзает инструмент, окрыляли и двигали в нужное русло. И даже немного жаль, что он играл только для себя. Шань не упоминал об обещании брюнета — не в его манере просить кого-то, а особенно Тяня, о помощи. Но Хэ сам видел косые взгляды на лиловые и расцарапанные в кровь пальцы, на уже автоматом отбивающие ритм той, или иной песни, костяшки. Ощущал, как Мо прислушивается, когда он случайно начинает шептать текст той песни, что последней играл перед школой. Это радовало. Пожалуй, Шань — единственный, чьё внимание не только подпитывает гордое самолюбие, но и греет его сердце. Вскоре Хэ собрался с мыслями и решил — с завтрашнего дня он начнёт учить Шаня играть. И плевать на то, что тот не просил. И плевать, что пальцы болят. Ради Шаня можно стерпеть. Только ради него. Он пришёл в школу в приподнятом настроении. И оставался в таковом, даже когда вся эта толпа, состоящая из лиц противоположного пола, окружила его на перемене, не давая Рыжему пройти. Через пару уроков, ему наконец удалось пробиться к Шаню. Вот странно. Тот, едва завидев Тяня, поспешил состроить рожу позлее и нырнуть в толпу в соседнем коридоре. Но Хэ все равно заметил слишком вселенскую печаль в чужом взгляде и какую-то безнадёжную, безвыходную грусть. Это напугало. Настроение куда-то испарилось. Мо успешно убегал от него ещё две перемены, чем только больше напрягал и запугивал брюнета. Началась перемена перед последним уроком. В конец взбешенный этой беготней Хэ Тянь на прямую пошёл в класс к Мо Гуань Шаню. —Привет, Малыш Мо! — брюнет попытался нацепить маску улыбки. — Почему бегаешь от меня сегодня весь день? — он присел рядом с рыжеволосым парнем, приобнимая того, в привычной манере, за шею. — Не твоё собачье дело. И вообще, отъебись от меня, — грубо ответил ему Рыжий, скидывая руку. Это злит. Тянь такого не терпит. Его руки уже давно не скидывали с тёплых и удобных чужих плеч. — Псина тут не я, — брюнет опустился к самому уху, шепча угрозы. О да, он знает, как Шань это ненавидит. — А будешь грубить — поцелую. — Я тебя сейчас, пиздец, как поцелую! — Мо вскочил, как ошпаренный, звонко ударяя Тяня в нос. — Поцелуешь? Я не против, давай. — Бесстыжий уёбок! Сказал же тебе — отъебись! Я хочу побыть один, понимаешь ты это своей тупой башкой, или нет?! — как с цепи сорвался Шань, продолжая орать на весь класс на побитого Хэ, не реагируя на косые взгляды одноклассников того. — Хватит, блять, лезть ко мне со своими домогательствами и следовать за мной, как псина цепная! В серых глазах зажёгся безумный огонёк. Шань может посылать его куда угодно и любым матом, но вот называть псиной даже ему не позволено. — Слушай меня сюда, — ледяные пальцы, украшенные мазолями от гитары, сжались на чужой шеи. — Никогда не смей называть меня псиной, понял? — он грубым голосом продолжил Хэ: — А раз ты такой весь из себя занятой и на жизнь обиженный — пожалуйста, сиди тут один. Я пошёл, больше не побеспокою, — Тянь сплюнул, наплевав на манеры и репутацию, опустил чужое горло и пошёл прочь. — Ну и катись отсюда! Мажор херов! Только и научился в жизни, что бабам угождать! — полетели тому вслед проклятья. Но Тянь, на прощание, одарил Шаня факом. Внутри бушует шторм. Внутри горят пожары. Внутри всё летит в глубокую пропасть. Его не задевали никакие ругательства и посылы в любую сторону. Но сейчас Шань задел самые болезненные стороны. Он ненавидит свои богатства. Ебаные бумажки. И всю эту толпу баб тоже ненавидит. «Блять» — посередине коридора Тянь вдруг поднимается, закрывая лицо ладонями. Сейчас ему необходимо взять в руки гитару, выдохнуть и заиграть что-нибудь быстрое и рвущие остатки кожи на пальцах о струны. Например, боем восьмёрка. Так, чтобы пальцы разорвало от скорости. И всё, что сейчас гниёт на душе, вытекло и испарилось в целебных звуках гитары. Неожиданно в память врезался школьный зал. Гримерная с незапирающейся дверью, а в ней есть гитара. Хэ оглянулся — никого. Вряд ли кто-то помешает. На урок можно и не явится, — он себе это позволяет. Ничего ведь не случится, если Тянь проиграет полчасика — и свалит в закат. Немного придя в себя, Хэ зашагал по безлюдному коридору в пустой зал. Здесь тихо. Удар дверью нарушил эту смертельную тишину. Впрочем, так только лучше. Хэ прошёл через весь зал, попутно жалуясь самому себе на пыльный пол и подоконники. Шаги гулко отдавались в тиши. Наконец он зашёл за шторку, служащую занавесом гримерной, и достал из шкафа пыльный чехол, внутри которого гитара. Довольно улыбнулось подсознание, пока Хэ доставал инструмент, отряхивал от пыли и по памяти настраивал струны. «Раз, два, три…» — пальцы правой заскользили по струнам, а левые засаднили привычной тупой болью, зажимая нужные аккорды. Полилась мелодия, а вместе с ней и дурные мысли. Наконец, Тянь улыбается, вновь наблюдая крат на пальцах. Так проще. Так приятнее. Ему так хорошо.

***

Шань сидел погруженный в свои мысли и, даже не скрывая выражение истинной грусти на лице, втыкал в никуда. В голове заезженной пластинкой крутились счастливые моменты жизни, проведённые с отцом: они вместе прибивают полку маме на кухне, готовят фирменное папино рагу. Отец поднимает мальчика, вместе со стулом, к верхнему ящику, чтобы тот достал Большую Книгу Рецептов. Они вместе делают маме торт на день рождение. «А торт тогда горелым вышел, а мама все-равно похвалила» — с грустной улыбкой вспомнил Рыжий. К глазам подступили слезы. Отец. Любимого папу, ни в чём невиновного, посадили в тюрьму за убийство именно сегодня. Ёбаные ублюдки. Шань хочет убить всех, кто только причастен к этому дерьму. Рукава кофты незаметно вытерли капельки слез у глаз. Как же, блять… хуёво. Он прекрасно понимает, кто и зачем подставил отца, и также понимает, что не в силах с этим сделать абсолютно ничего. «Шэ Ли — уёбок…» — невольно вспомнил Мо одного из зачинщников этого всего дерьма. Он всем распиздел о ситуации Шаня. Хоть и никто не увидел, но плакать у всех на глазах надоело. Сейчас час самостоятельного выполнения заданий. Учителя в классе нет. Шань поднялся и, положив на стол почти пустой листок, на котором должна была быть контрольная работа, подхватил портфель и пошёл по коридору. Там стало ещё хуже — ублюдок Ли засел в голове с ухмылкой, нашептывая на ухо самые потайные кошмары души. Он будто бы поёт о поддельной грусти и жалости. Он режет слух. Лопает перепонки. Вдруг внимание зацепил звук струн, доносящийся в конце коридора. Этот звук нежный и ласкающий. Такой красивый и, в своём роде, романтичный. «Гитара?» — удивлённо поднял брови Мо. — «Кому пришло в голову играть во время урока?» В прочем, кто бы это ни был — он тот ещё идиот, так решил Шань. Только Мо собирался пойти дальше, как из зала зазвучал бархатный и приятный, низкий голос. — I need some sleep. Уou can't go on like this. I tried counting sheep, Вut there's one I always miss. Шань невольно замер. Песня любимая, надо же. Блять. Рыжий прикрыл глаза, повернулся и осторожно зашёл в зал, тихо шагая на звук. Слишком красиво, чтобы пройти мимо. — Everyone says, «I'm getting down too low» Поёт до боли знакомый голос, на который Шань идёт, словно загипнотизированный. — Everyone says, «You just gotta let it go». Продолжает литься мелодия в эту чашу души, что хочет подпевать этому бархатному голосу. «Ты должен просто отпустить это» — неожиданно переводит в себя в голове Рыжий текст. Отпустить. Почему он всерьёз задумался об этих хрупких строках. Неужели это то, что ему сейчас нужно сделать? Просто забыть о тех великолепных Моментах, проведённых с отцом? Нет. Вряд ли. — You just gotta let it go, You just gotta let it go. Невольно подпевает Шань, прикрывая глаза и останавливаясь у шторки, из-за которой слышится мелодия и такое манящее пение. И тень. Такая знакомая. Даже прядь такая же. Не может быть. — I need some sleep, Time to put the old horse down. I'm in too deep, And the wheels keep spinning round. Они сплелись в один голос. Шань прислоняется к стене спиной и, наконец, позволяет слезам ручейками побежать по щекам и веснушкам. — Everyone says, «I'm getting down too low» Everyone says, «You just gotta let it go». You just gotta let it go. Пожалуй, ему и правда стоит отпустить свои чувства наружу. В конце концов, он успел ныкнуться за штору. Он не уйдёт, даже если неизвестный гитарист соизволит выйти из убежища. — Уou just gotta let it go, You just gotta let it go, you just gotta let it go. Мелодия все ещё льётся, но неизвестный не поёт — голос дрогнул и сорвался. — Just gotta let it gо-о.. Рыжий, наебав на свое желание оставаться незамеченным, тянет последнюю ноту, даже не понимая, что мелодия уже не слышна. Лишь чьи-то гулкие шаги. — Малыш Мо? — удивлённо спрашивает знакомый, бесячий голос над ухом. «Это, блять, он!» — ужас от осознания накатывает холодной волной. Шань открывает испуганно глаза, уставившись на Тяня, оказавшегося неизвестным гитаристом. Надо. Надо сказать, что он тут случайно. Что его прислали убираться в качестве наказания, а он услышал это отвратительное пение и хотел прогнать горе-певца. — Ты плакал? — Тянь беспокойно смотрит в чужие отёкшие и красные от слёз глаза. Ох. Твою мать. Шань невольно краснеет от такого проникновенного взгляда. Сейчас Хэ смотрит совсем не как обычно. Этот взгляд не похож наверное другие. Это другое безумие. «Бля, даже след от моего удара остался» — жалеет Шань брюнета и вместо того, чтобы опять вмазать по этой роже, чтобы перекрыть свои побои — заходится новым потоком слез. Не понимает, что за хуйня с ним происходит. — Тише. Тише, малыш Мо, — недолго думая, Тянь заключает его в объятья. Мо просто обнимает Хэ в ответ, сжимая чужую кофту на спине со всей силы и прижимаясь головой к плечу. Похуй. Так похуй на то, что сейчас происходит. Ему не хочется его отталкивать. Не хочется. — Расскажи мне все свои печали, Мо Гуань Шань. Тепло. Сейчас ему просто нужно тепло. Частички разума говорят: «Отпусти, Мо Гуань Шань. Отпусти это всё в рубашку Хэ — ненавистного, но в то же время самого важного — Хэ Тяня. Позволь ему гладить тебя по голове и вылей все это дерьмо, что у тебя на душе.» Да, блять. Это пиздец. Именно это он и делает. Тихо, сбивчиво от слёз, жалуется на несправедливую жизнь, на то, как подло посадили отца, на все и сразу. А Хэ лишь обнимает и понимающие кивает. Шепчет на ухо что-то, стараясь успокоить. Мо без ума от этого шепота. Не удаётся чисто мыслить. Ему хорошо, впервые за долгое время ему так легко и уютно находиться в этой грёбаной школе, в грёбаном мире. Минут через пять, Рыжий нехотя отрывается от Хэ, вытирая слезы. — Молчи. Или по роже получишь. Брюнет лишь лыбится в ответ и трепет Рыжего по голове. Наконец всё, как прежде. Наконец всё ушло. — Не бойся, я тих, как мышь, —прижимает палец к губам Тянь, всё ещё улыбаясь. — Кстати, ты собираешься учиться играть? —брюнет указывает на инструмент, лежащий рядом. — Или пальчики жалко? — следует наглая и требовательная усмешка. Ну, конечно. Куда же без фирменных, тяневских жестов. Пускай Шань ненавидит это все дерьмо, но иногда увидеть эту лыбу слишком важно. Что аж бесит. — Да пошёл ты, — Шань отмахивается от очередных подъёбов и с восторгом смотрит на гитару. Пожалуй, это сейчас лучше решение, чтобы проветрить голову.

***

— Всё, хорош, — спустя пятнадцать, или около того, минут Тянь тянет руки, чтобы забрать у Шаня гитару. — У тебя же дома точно есть своя, вот там иди и играй, — отворачивается от него Шань, пряча инструмент. Научился он пока немногому, что неудивительно. Хэ лишь смог правильно усадить Мо за гитару, добившись прямой спины и правильно поставленных рук. Затем объяснил, как ставить пальцы на струны и, вот это вообще достижение, объяснить аппликатуру аккорда Аm. — Ты завтра ручку в руки взять не сможешь, — закатывает Тянь глаза, вспоминая свой печальный опыт и мозоли. — Дай гитару, — не долго думая он тянется через Шаня к инструменту. В лицо утыкается средний палец, на котором уже виднеется самое начало мозоли. — Иди на хуй, — заявляет Рыжий, отодвигая от Хэ гитару, а второй рукой все ещё показывая у самого носа неприличный жест. Тянь вздыхает и укладывает голову на чужое плечо. Рука перед рожей уже надоела. — Можешь приходить ко мне, и играть у меня, — тут же рождается в дурной черноволосой башке задумка. Тянь лыбится своей фирменной, выпрямляя шею и заглядывая Шаню в веснушчатое лицо. И тут же получает лёгкий подзатыльник. — Играю я, сам дал мне гитару, а теперь выёбываешься, — кривится Мо в подобии ухмылки. Тянь улыбается ещё наглее, придумав, как можно вернуть себе инструмент. Вслед за идеей «огребу-но-получу» следует поцелуй в скулу в веснушках. — Это было предупреждение. Если не дашь гитару, то поцелую в губы, — лыбиться Хэ, заглядывая в чужие, немного удивлённые и хмурые глаза. — Я тебя щас, блять, поцелую! — прилетает ещё раз по многострадальной голове. Но гитара оказывается в его руках. — И почему ты только угрожаешь? Мог бы уже давно это сделать, — продолжает выпендриваться Тянь. — Спасибо, малыш Мо, — совсем обнаглев, Тянь все же легонько накрывает чужие губы своими. Охуеть. Вместо ожидаемых тумаков, Шань закатывает глаза, но позволяет короткий поцелуй. Чужие скулы краснеют, взгляд янтарных глаз бежит в сторону, а чужая рука уже оттолкнула лицо от своего на приличное расстояние. — Всё, доволен? Заебал. Тянь не смог и колкого словечка вымолвить. — Малыш Мо, ты... — Завались.