Отпуская прошлое

Цзян Чэн очень сильно устал, морально и физически. В последнее время дела главы клана и забота о племяннике отнимали столько жизненных сил, что Саньду Шеншоу не знал, каким образом можно убрать из головы непрекращающуюся боль, которая с каждым днём всё сильнее била по нервам ритуальными барабанами. Он плохо спал ночами, постоянно видя прекрасные кошмары о своей прошлой счастливой жизни в Пристани лотоса, изводил организм долгими голодовками и занятостью с документами, которые, по сути, мог скинуть на помощника, и как собака с цепи срывался по любому сообщению о найденном где-то в глуши тёмном заклинателе, который использовал флейту, как оружие. Усталость не рассеивалась с каждым утренним пробуждением, она лишь накапливалась, грозя сломать под своим грузом позвоночник главы Цзян. *** Идея грядущей Ночной охоты целиком и полностью принадлежала десятилетнему наследнику клана Цзинь, который в практически ультимативной форме высказал своё желание Цзян Чэну, заявив, что откажется посещать его в течение месяца, если дядя не согласится провести с ним время. «Ты обещал, — угрюмо хныкал Цзинь Лин, не очень убедительно потирая маленькими кулачками сухие глаза, — а обещания всегда надо выполнять. Ты сам меня учил этому». Цзян Чэну не оставалось ничего иного кроме как прикрыть глаза от резко накатившей боли в голове, сжать виски и сквозь сомкнутые зубы выдохнуть «хорошо», шикнув на тут же пискнувшего от радости племянника. «Но имей в виду, что я не буду спасать твою мелкую задницу, если тебя снова напугает какая-нибудь белка, вдобавок ещё и ноги переломаю за то, что отвлёк меня», — беззлобно сказал Цзян Чэн. А-Лин уже в таком возрасте умел вить верёвки из своего сурового дяди, и что будет дальше — одной Гуаньинь известно. Цзян Ваньинь снова потёр виски и обреченно выдохнул, вставая из-за стола. *** Цзян Чэн знал, что это была плохая идея. Ему не следовало потворствовать своему племяннику в неразумном мимолетном желании поубивать мелкую, никому не мешающую нечисть, особенно после заявления целителя Цзян Чанлиня о необходимом для Саньду Шеншоу отдыхе, иначе заклинательские способности могли подвести гордого главу в самый неподходящий момент. Который, кстати говоря, настал именно сейчас. Цзян Чэн несся на крик своего племянника, подгоняя Саньду своей энергией до истощения, и проклинал всех: Цзинь Гуанъяо, который не мог (или не хотел) уделять Цзинь Лину больше времени; адептов Цзян, которые, как варёные крысы, не отреагировали сразу, как пришла беда; себя, потому что не смог отказать, предупредить, обезопасить единственное, что осталось от семьи, от сестры. В пылу Ночной охоты Цзян Чэн упустил из виду момент, когда Цзинь Лин отправился по своей дороге, и сейчас Ваньинь был готов наказать себя тридцатью ударами дисциплинарного кнута, как когда-то был наказан ненавистный Лань Ванцзи. Когда глава Цзян выскочил на опушку леса, на которой и находился в это время племянник, он увидел, как не особо большая, но ядовитая змея практически гипнотизировала Цзинь Лина, чтобы после укусить его и медленно съесть. Цзян Чэн знал, что это за вид — он впрыскивал в жертву свой яд, и пока она видела последний сон, принимая его за действительность, и умирала — змей, отращивая лапы, разрывал её на части и пожирал, наслаждаясь не испорченным страхом мясом. Противоядие существовало, но так как самая большая популяция змей была именно в Юньмэне и прилегающих территориях, его готовили только там. К сожалению, укушенная жертва не всегда доживала до введения противоядия — даже золотое ядро не являлось гарантом жизни, что уж говорить об основном рационе — местных жителях и обычных торговцах. Цзян Чэн успел отрубить голову змею и подставить голую ладонь к лицу А-Лина, чтобы ядовитая кровь не попала на нежную детскую кожу. Дав племяннику несильный подзатыльник, осмотрев его на предмет ранений и покричав для приличия, Цзян Ваньинь и Цзинь Лин приняли общее решение закончить охоту, тем более, что прошла она, в принципе, не так плохо, исключая финальный эпизод. *** Цзян Чэн лежал на досках и вдыхал полной грудью аромат цветущих лотосов. Аромат дома. Под телом ощущалось тепло нагретого солнцем дерева, под голыми пальцами копошились мелкие насекомые, сновали туда-сюда, щекотали, заставляя руки двигаться. Цзян Ваньинь резко открыл глаза. Это не могло быть правдой — Пристань лотоса, какой она была до падения от рук псов Вэнь. Он осторожно притронулся к макушке — заколка главы клана была на месте. Нахмурившись, Цзян Чэн встал. «Это… какая-то иллюзия?» — подумал он, глядя прищуренными глазами на яркое солнце, находившееся в зените. Всё вокруг было именно таким, каким тогда ещё наследник Цзян запомнил — старое здание резиденции клана, озёра, не запятнанные невинной кровью, дряхлая лодчонка, которая, как всегда помнил Ваньинь, была привязана к одному из столбиков на пристани. Все эти признаки уюта и тепла были уничтожены, растоптаны, осквернены проклятыми Вэнями, но сейчас они здесь, прямо перед глазами — и сердце заходится в сладкой истоме, ожидании чуда. Цзян Чэн направился к одной из пристаней, рядом с которой раздался плеск, а после громкий смех. Такой знакомый. Не может быть! Сначала шагом, постепенно набирая скорость до бега, Ваньинь добежал до лотосов, раздвинул их и увидел. Медленно покачиваясь на воде, по озеру плыла лодка с двумя людьми. Размахивая веслом и больше создавая брызги, чем реально что-то делая, на корме стоял Вэй Усянь, тот самый, которого запомнил Цзян Чэн — подросток в клановой одежде чёрного цвета, с ярчайшей улыбкой от уха до уха и открытым для всего мира, горячим и смелым сердцем. Он громко смеялся, сгибаясь пополам, лупил по своим коленям ладонью и с нежностью смотрел на стоящую чуть позади… Цзян Чэн сглотнул комок в горле. Почти десять лет его сердце рвалось от единственного упоминания о Цзян Яньли. Лишь спустя пять лет после её смерти Ваньинь перестал каждую ночь видеть на своих руках её труп, чувствовать горячую кровь, текущую из открытых, таких страшных, смертельных ран, слышать её предсмертное А-Сянь. Безразличные лица вокруг стонали, кричали, что это он, Цзян Чэн, виноват в смерти своей сестры, частички своего сердца, а тот лишь закрывал уши руками, до красных пятен в глазах бился головой об пол, стоя на коленях, и в голос рыдал, проклиная грёбаного Усяня, который, чёрт возьми, виноват. Сейчас Цзян Яньли, такая, какая была — в фиолетовых одеждах, с клановой причёской — прикрывала изогнутый в улыбке рот рукавом платья, смотрела на бушующего рядом Вэй Усяня и излучала спокойствие, добро, своё милосердие. Как будто не было сожжения дома, смерти мужа, своей смерти. Цзян Чэн почувствовал на своих щеках влагу. Удивлённо и нерешительно тронув их пальцами, он увидел слёзы. То, к чему так рвалось его сердце, сейчас было в шаге от него — только зайди в воду да залезь в лодку. Ты сможешь обнять, до дрожи в своём теле прижаться к чужим, испачкать одежду слезами, невысказанными словами, кровью прожитого в одиночестве времени. Цзян Ваньинь, зачарованный картиной, подошёл к краю пристани. Лишь шагни — и ты… — А-Чэн, — нежный голос Цзян Яньли нарушил тишину, — ты такой молодец. — Да, Чэн-Чэн, посмотри на себя — уважаемый глава клана, которого боится разозлить даже гуй, — по-доброму усмехнулся Вэй Усянь, перехватив весло в другую руку и не прекращая уплывать всё дальше. Цзян Чэн безмолвно вытянул руку вперёд и шагнул в воду. — А-Чэн, тебе не нужно, — грустно улыбнулась Цзян Яньли, — пожалуйста. Ты… ты должен… — Да, Цзян Чэн, — серьезно покачал головой Усянь, — тебе многое предстоит сделать. Это, — он обвёл пространство вокруг себя свободной рукой, — не для тебя. Тебе нужно… жить настоящим. Отпустить прошлое. Отпустить шицзе. Отпустить, — Вэй Усянь сглотнул, — меня. Цзян Чэн неверяще помотал головой. — Я, — он сглотнул, — я скучаю по семье. По вам. Мы всегда… — Должны быть вместе, — закончила Цзян Яньли. Вэй Усянь рядом грустно улыбнулся. — Да, А-Чэн, мы обещали быть вместе, втроём, ведь это всё, что у нас осталось. Но ты не один. Не сейчас, когда у тебя есть А-Лин, клан, который с твоей помощью восстал из пепла, словно Феникс. Ты должен… — Оставить после себя своё наследие, — закончил за своей шицзе Вэй Усянь. Казалось, их мысли и чувства были едины, и все они были направлены на Цзян Чэна, который понимал, что ему необходимо отпустить их дальше. Лодка проплыла совсем рядом с берегом, и Цзян Чэн заметил на лицах Яньли и Усяня слёзы, настоящие, искренние. Слёзы прощения и прощания. — Отпусти нас, А-Чэн. Мы видим, что ты способен это пережить, чтобы идти дальше, своей дорогой, не мучимый призраками прошлого и своей ненавистью, — Яньли протянула в сторону Цзян Чэна руку и мягко, открыто улыбнулась, словно солнце разогнало тучи в пасмурный день. Вэй Усянь тоже растянул губы в улыбке и вытер рукавом одежды слёзы. — Ты сильный, дорогой шиди, и ты способен справиться с угрозой намного сильнее, чем Черепаха-губительница. Пользуйся своим потенциалом. — Заткнись, Вэй Усянь, — без злости проворчал сквозь слёзы Цзян Чэн, а потом закрыл глаза ладонями — и тело его сотряслось от захлёбывающихся рыданий. — Я люблю вас, — прошептал он вслед удаляющейся вдаль лодке. *** Красные от слез глаза Цзинь Лина распахнулись, когда он почувствовал в своей маленькой ручке шевеление бледной руки дяди.