Красная помада

      Лаура Альбертовна Лукина… Что нам известно об этой женщине? Статная, великая, и, наверняка, невероятно сильная. В духовном плане. Однако, каким бы величием она не обладала, всё же найдётся ситуация, из-за которой всё пойдёт по… плану. Или не совсем? Ситуация, из-за которой придётся устроить себе мозговой штурм, привлекая в это… Кое-кого.       Съёмки нового, юбилейного сезона, вот-вот должны были стартовать. Состав великолепен: трио прекрасных дам, что ещё необходимо для рейтингов и плодотворной работы? Восхитительны они, как и, собственно, отобранные девушки, которым лишь предстоит стать в действительности женственными. И всё под чутким руководством незаменимых преподавательниц.       Сидя в гримерке, допивая крепкий чёрный кофе, в который ну очень сильно хотелось добавить коньяк, но запах алкоголя явно излишен для настоящей леди; директор школы томно вздохнула, смотря в зеркало. Что-то не так. Что-то в этом образе ее беспокоило, не давая и намёка на подвох. Пазл все никак не складывался. В гримерку забежал оператор, оповещая о скором начале съёмок, но, не обратив абсолютно никакого внимания, Лаура продолжила вглядываться в отражение, а ему, похоже, скучать некогда: ему тоже все равно, кому он это сказал, главное – начальство довольно.       В дверь раздался легкий стук, повторившийся трижды. Лукина бросила лишь краткое «Войдите», не отвлекаясь от своего занятия. Однако персона, вошедшая в помещение, явно привлекает ее внимание к себе.       — Какими судьбами, Мария Владимировна? — Лаура усмехается, продолжая перебирать варианты. В голову ничего не идёт, да она, эта голова, и не особо то, что называется, "варить" хочет: атмосферное давление оставляет желать лучшего, а потому и женщина допивает уже четвёртую кружку кофе. Старость не в радость, чувствительность к таким вещам обостряется, но директор сдаваться не планирует, даже под страхом смертной казни. Никогда.       — Я по одному щепетильному вопросу, — Третьякова, плотно закрыв за собою дверь, дабы не проникли никакие любопытные носы (а таких, увы, уже и на съёмочной площадке… море), приблизилась к столику, за которым сидела директор, рассказывая о сути своей проблемы. Лукина, кажется, совершенно не слушала, целиком и полностью погружённая в свои проблемы. Заметив это, девушка дважды провела рукой перед глазами женщины. Внимание всё же удалось привлечь. — Лаура Альбертовна, а вы… чего?       — Слушай, а можешь помочь? — внезапно Лаура перешагнула тот барьер, который Мария пыталась разрушить так долго. Вряд ли можно оставаться равнодушной, когда рядом такая женщина… Да и все эти взгляды… Боже, как же она сходила с ума от собственных мыслей, к чему же это, и как быть.       — Ну… смотря с чем, — глупо смущается Третьякова, готовая уже на всё, чего только не пожелает непосредственное начальство. Но виду не подаст, ни в коем случае: не ее метод, да и репутацию сохранить таки хотелось. Будет скрывать до последнего, словно неприступная крепость, пока терпение, собранное в некий шарик, не лопнет, разлетаясь во все стороны.       — Я не понимаю, что не так с макияжем. Вроде вижу, а вникнуть не могу никак, — Лукина разочарованно развела руками, уже и не надеясь на помощь со стороны девушки. Столько раз женщина выручала своих моделей на показах, столько помогала им, а сейчас стала каким-то беспомощным ребёнком, что ее, безусловно, не очень то устраивало: позиции сдавать не хотелось. Однако та, пристально взглянув на лицо директора, почти сразу же выдала:       — А красную помаду не пробовали? У меня есть превосходный оттенок, я сейчас, — Мария отлучилась, но, не успела женщина возразить, да и даже моргнуть, как девушка вернулась, держа в руках помаду весьма… Внушающего оттенка. Что-то между тем, что называют «более-менее» и «термоядерным красным», затмевающим, впрочем-то, все остальные черты лица. Только. Красные. Губы. И ничего кроме.       Аккуратно взяв помаду в одну руку, второй Третьякова повернула голову Лукиной лицом к себе, намечая контур. Женщина, в свою очередь, заглянула прямиком в карие глаза. Столь глубокие… Пережившие явно немало, проплакавшие бесчисленное множество ночей, однако, вопреки всему, не выдающие никакой правды. Пару штрихов рукой полупрофессионала, и оттенок сел, как родной. Будто с ним директор и родилась. Поправив прядки тёмных волос, спадающих на лицо, Лаура посмотрела в зеркало, восхищаясь:       — Нет слов, я рассчитывала на самый худший исход, — женщина и глаз от себя оторвать не могла. Лишь улыбнулась, отнюдь не натянуто, абсолютно искренне, разглядывая губы. Всё заиграло яркими красками, и теперь образ действительно выглядел "полным".       — Обращайтесь, Лаура Альбертовна, — Мария, довольная своей работой, даже малой, улыбнулась, скрещивая руки на груди, и уперлась в подоконник, наблюдая за радостью директора. Девушка счастлива. Счастлива сейчас стоять здесь, наблюдая, как обожаемый ею человек тоже рад, в хорошем расположении духа. Счастье ведь и заключается в подобных мелочах.       — Маш, — наконец Лаура смогла оторваться от своего отражения, посмотрев на девушку. Пробежавшись по ней взглядом, спросила: — Что за официоз? Давай на "ты" наконец.       — Х-хорошо, — запнулась Мария от столь неожиданного предложения. Они знают друг друга довольно давно, и знают друг О друге то, чего даже самые близкие не знают. То, самое сокровенное, с чем ты всегда остаёшься наедине, пытаясь бороться в одиночку. С незнакомцами, почему-то, откровенничать значительно легче, чем со всеми родными вместе взятыми. И не будь этой поганой ситуации с помадой, кто знает, как бы все сложилось?       Медленно поднявшись с кресла, Лукина аккуратно подошла к девушке, взяв ее руки в свои. Холодные ладони, ставшие таковыми лишь из-за собственных переживаний, и быстрый, непонимающий взгляд. Третьякова лишь отводит глаза, желая в этот момент провалиться куда-то. Неважно куда, главное не стоять сейчас рядом с директором, робея, и, кажется, приобретая несвойственную лицу красноту, вызванную стыдом. Однако Лаура настойчивее. Женщина ловким движением поворачивает на себя лицо девушки, так сладко и нежно шепча:       — Вы боитесь своих желаний, Мария Владимировна, — обжигающий кожу шёпот, от которого по всему телу разливается бушующий океан возбуждения. Лукина хрипло усмехнулась, целуя девушку куда-то в шею, отчего Третьякова пустила целую волну мурашек.       — Я… я больше не боюсь, Лаура Альбертовна, — твёрдо заявляет Мария, встречаясь с хладнокровным взглядом женщины. Настойчивый, вовсе не щадящий, требующий правду, и не желающий слышать ничего, кроме неё. Сладкая ложь ни к чему, пора вскрывать все карты.       — Да? — наигранно удивляется Лаура, задумываясь, почему ей ещё не заплатили за этот спектакль. — Тогда действуй.       Третьякова, неуверенно обвив руками шею женщины, прижалась к ней, нежно целуя в столь желанные губы. Лукина, вновь усмехнувшись, жадно впилась в уста девушки, переводя всё в более страстное русло, обхватывая тонкую талию Марии. Та, в свою очередь, стала более увереннее и раскрепощеннее, словно Лаура – ее партнёр уже не первый век. Приходилось себя сдерживать, лишь бы не вызвать насмешку у женщины, однако, в скором времени, это потеряло свою необходимость. И, в завершение всех ласок, закончившихся на мягком диване, Третьякова, тяжело оторвавшись, заглядывает женщине в глаза, и проговаривает, с трудом хватая ртом воздух:       — Нас там…, — но, не успевает договорить, как Лукина мгновенно, будто по сценарию, перебивает ее:       — Плевать, — и директор вновь припадает губами к заветным устам, что так манят, дразнят своей неприступностью. Она посылает к чертям самоконтроль, полностью отдавая себя. Без остатка.       Их ищут. Их конечно ищут. Пацанки, операторы, режиссеры, Мари Буше, так жаждущая познакомиться… Все, кто только может, пока пара без устали отдаётся друг другу, нежности, и нескончаемой страсти, завлекающей в затмевающую пелену, но дарующую взамен неописуемые ощущения. Им уже глубоко всё равно на то, что будут штрафы, будут обсуждения, осуждения, всё равно. Сейчас им хорошо. Сейчас они вместе.       И это, определённо, лучший исход.