на двоих.

Ваня перевела свой печальный взгляд на Пятого. Бледного, с холодной, как лёд, кожей и с горящим, где-то под коркой, сердцем. Она любила чувствовать свою влюблённость, утопать в ней, смотря на вечно висящий в гостиной портрет. Она позволяла слезам наполнять глаза, а потом так быстро стекать вниз. Она позволяла себе испытывать это страдание, проходить через это в полном одиночестве. Ваня скучала за его взглядами, за его поцелуями в лоб, когда ей вновь было обидно из-за издевок Диего (Пятому и вправду было жаль?), за тем, как он засыпал под мелодию скрипки, ведь она так любила смотреть на него спящего. Она любила держать его за руку, ценить его существования рядом. Полюбила же потом и подыхать с таблетками в руках в своей холодной, маленькой квартирке. Полюбила большие свитера и эти мешки под глазами. В квартире холодно. До чертиков пусто, но зато тут не пахло его духами, его излюбленным кофе, не был разбросан мел и галстуки. Эта глупая форма академии Амбрелла. Ребяток, которые ну должны просто вытащить этот мир с дерьма, и которые сейчас даже банально поговорить друг с другом не могут, вольно утопая в своём эгоизме. Они и вправду как те 13-летние дети, только дом больше не делят. Черти что. Им разве не стыдно? Кто они друг другу, если не семья? Пускай не по крови, пускай такие разные, но фамилия одна, одинаковое и детство на плечах перенесли. А он лежит перед ней. В помятой рубашке, с ослабленным галстуком и привычными шортиками. Такой родной, держа её руки в своих. Такой уставший и покалеченный, такой глупый и прекрасен, такой родной, такой мил с ней. Любил он её? Наверняка. Любила она его? Да. Всем своим угасающим сердечком. Все свои 16 лет без него. Все свои слезы, все свои порезы по руках, всё любила. Заставлял он чувствовать себя живой, заставлял выть от боли, а потом смеяться, содрогаясь на этом полу, что под её ногами. А как ему было там? В полном одиночестве, обнимая манекен и сгорая от желания вернуться? Он не видел их сорок пять или сколько там лет, он безумно скучал, он безумно хотел всё исправить, хоть его это и близко не касалось. Остался бы на работе в Комиссии, рубал бы людей дальше направо и налево, не обращая на столь быстро бегущее время на Земле своё внимание и просто бы сдался. Но он не такой. Является яростным бойцом за жизнь, за справедливость, за надобность, за исход лучший для него, конечно. Не в его интересе этот похуизм, эта параллельность и фиолетовый цвет, который признали как цвет сего безразличия. На него совсем непохоже. Он разберётся с любым дерьмом, которое ему на золотистом блюдечке преподнесёт судьба. Только знал бы он, что проблема зарыта так близко, в человеке напротив. А человек этот будто немой, будто не в силах сказать о своих чувствах, оставляя это на какой-то поздний момент, который она так бессовестно проебёт с этой суматохой и последними капельками разочарования в Харгривзах. Увидит любовь от «Леонарда», посчитает это искренним, ведь всю свою сознательную жизнь она провела с Пятым или в мыслях о нём, которого похоронили уже давным давно каждый в этом доме. Реджинальд первый признал, что он не вернётся. И сойдет наша Ваня с ума с Пибоди за ручку. Разве это ли не счастье? Разве не счастье быть игрушкой в лапках ужасного монстра? Как он будет бережно мыть её в ванной, успокаивая, что убийство Эллисон это не повод расстраиваться. Просто Эллисон сучка, верно? Счастье такое нездоровое. А Пятый разберётся. Разберётся и будет зол. То-ли на себя, что недосмотрел за Седьмой; То-ли на эту семейку Харгривзов, которые потратили эти свои шестнадцать лет на обустройство личных жизней и не потратив даже минуты для банального звонка друг другу, чтоб спросить «а как дела?». В чем была эта проблема-то, блять. Неужели стало так всё равно? Неужели потеряли надежду на возвращение Пятого? Похоронили старого деда, черти. Ну и ладно. Зато он здесь. В кармане 8 дней и он потратит это время на всё, но не на неё. Ведь она подождёт его, как и ждала все те шестнадцать. А он так глуп и слеп. Он так забылся в этом дерьме, что не увидит, как она под ласковыми поручениями Леонарда перестанет пить таблеточки. Как станет мир вокруг себя ломать, как Пибоди из обычного фанатика превратится в разрубленное тело Дженкинсона. Как станет лишь очередной жертвой нашей милой Вани, которая заплутала в собственных чувствах, которая не почувствовала любви. Забыта дерьмовыми людьми, забыта и хорошими. А зачем людям ноги? Зачем людям руки? Зачем существовать в этом гнусном одиночестве? Зачем она постоянно прокручивала сценку, в которой Пятый бы вернулся и они были бы вместе? Желала этого как глупый ребёнок, на деле же взрослый человек с парочкой проблем с психикой. Мы повторяли это уже сто раз, а на языке крутится и никуда не уходит. Сломлена, разбита, покалечена, побита, оставлена в этом тонуть, пока они будут решать проблемы друг друга. Борись наша маленькая Белая скрипка, борись.