Я хотел бы никогда с тобой не говорить

День за днем, память шла за Леголасом пышным шлейфом. Касалась и оживляла самое далёкое, самое маленькое, точно вычичщая почерневшее серебро до юного блеска. И неминуемо… Однажды коснулась она и того дня. Дня, когда Леголас покинул дворец, следом за Тауриэль. Дня, когда говорил с отцом в последний раз. Коснулась, обнажила, заставила снова понять: острые края не затупились и рана не зажила. Страшно было вспомнить, хоть все это было так тихо. И вспомнилось все равно. Балкон. И ветер, полный осенней печалью, несущий колыбельную песню по всей земле. И фигура недвижная, беззвучная, точно ещё одно усыпающее дерево. Несколько решительных шагов. И ответный взгляд. — Позволь мне вернуть её. Шелест тысяч осенних листьев: «А разве её можно вернуть?» Подымается медленно грудь, во вздохе глубоком и спокойном. — Не позволяю. Нет. Не позволяю. Не ходи и не покидай дворца. Больше удивление, чем злость в груди. «Нет»? Такое редкое, такое редкое слово в устах отца. Но нет времени — снаружи слишком опасно одной. — Почему? Я уверен, она послушает меня. Уверен, она вернётся со мной. Уверен, она ушла не с тем, чтобы отвернуться от королевства или отплатить ему злом. — Должно быть, ты прав, — ровно и без лишних мгновений сомнения. — Да, должно быть прав. И все же, я запрещаю тебе идти. — Но раз в запрете этом нет смысла, я могу уйти и без позволения, — каждое слово порыв, но каждое слово и боль. Не приходилось так поступать прежде. И прежде не билось так больно сердце. Взгляд медленый и тяжелый. Не злой и не напуганный. Не возмущенный. Усталый. — Да, можешь. Но и я могу велеть закрыть для тебя ворота до самой весны. И хоть никому это будет не по душе, ты не сможешь уйти. Это не угроза, и оттого даже страшнее. Что-то неизбежное. Что-то, что обязательно произойдёт, потому что нет иного пути. Тяжело. Все тяжелее. И ветер уже не даёт дышать так легко, как прежде. — Я верю, но если ты отдашь такой приказ, я не знаю, до чего дойдёт злость в сердце моем. И вновь медленно поднялась и опустилась грудь. И взгляд устремился на деревья. И голос стал тише, но не утратил силы: — И все же, я не отпущу тебя. — Но почему?! — Мне страшнее увидеть в тебе боль, чем гнев. Если пойдёшь, узнаешь, что нет любви к тебе в её сердце. Тогда… Печаль твоя будет глубже. Ей нельзя будет утешиться мыслью, что если бы ты пошёл, она бы переменилась. Тишина. Ветер стих ненадолго, и деревья умолкли тоже. Тихо стало в груди и в голове. Затем вдох. Затем попытка поймать ещё один взгляд. — Любви?.. Но она ведь совсем дитя. И впервые за сотни лет такое чистое, такое честное, такое открытое удивление в глазах отца. — Должно быть… — голос странно звенел, — ты ищешь во мне этого, ведь мне уже достаточно лет, а я так и не встретил любви… — Многие ее теперь не встречают. — Но я не в силах сделать этого быстрее. — Не нужно… — И я… Я не скрою от тебя, если это случится. Улыбка. Немного грустная, но настоящая улыбка. Не для подданных, не для уязвления врага, не для страха среди слуг… — Только если не скроешь от самого себя.

***

Слова эти, почти весёлые, почти шутливые, остались с ним и когда он проснулся. Танцевали они в глазах и пели в ушах. Отчего? Разве имели они такое значение? И разве не слишком печально даже предположить, что сумеешь спрятать любовь от сердца своего? Слишком печально.

Слишком печально.

Слишком печально.

Леголас сел, чтобы увидеть снова, что кот спит совсем рядом. Возвращались мысли обо всем, что он слышал во сне. И уже не удивляло то, что звучали слова, какие не были произнесены вслух никогда. Другое удивляло сильнее. В этот раз… Сон шёл вразрез с правдой. Не объяснял, а изменял вовсе. — Ведь все было не так. Ты позволил мне… Отчего же теперь вспоминается неправльно? Но тишина. Сон, должно быть, улетел слишком далеко, чтобы быть ответу. То не могли быть последние слова: если дух ещё помнит, что хотел изменить целиком, значит, он не волен ещё. Значит, он может быть ещё рядом. Ничего хорошего или радостного. — Если это было у тебя на сердце в тот день, почему?.. У меня нет причины сожалеть, что я пошёл с ней: она и правда могла пострадать одна. Если только ты сам не отправился бы к горе, если бы не мы?.. Кот не открыл глаз, но громко фыркнул. Леголас улыбнулся, протянув к нему руку. — Боюсь, это случилось бы все равно. И надеюсь, что ты более не зол на неё, — и осекся, лишь теперь в полной мере осознавая и видя, как давно не думал о ней. Прежде, пока жив был отец, хотя одна мысль в каждую, даже самую тёмную ночь, но мелькала. — Я отменил её изгнание… Но она не вернётся все равно: нашла место, что её сердцу ближе. Хоть время от времени с сожалением думалось, что там, рядом с гномами, вовсе не видно звёзд, и вовсе не поют нежных песен, и мало там цветов и деревьев, все же, Леголас помнил её глаза, так отчаянно стремящиеся выражать сочувствие и грусть, и все равно сияющие радостью любви. Нет лучше земли, чем та, на которой желаешь жить. И нет хуже, чем та, где ты по принуждению. Кот фыркнул ещё раз, заставив Леголаса смеяться, пусть мысли его все ещё были не так светлы. Будет ли ответ новым сном? Ждать ли его, надеяться ли? Казалось, или только хотелось верить, все одно — чувство, что однажды обязательно услышит правду не покидало Леголаса. Было с ним несколько ночей, и все не уходило, а будто предвещало, что что-то крадётся к нему маленькими лёгкими шагами. Только всякий раз вместо ответа, он получал кота — ведь коты тоже крадутся легко… Вместо же нового возврата к тому дню, получал он снова маленькие милые воспоминания. Так их много скопилось. Так их много затерялось за тысячи лет. Но теперь с каждым новым нетерпение волновалось все более. Все отчаянее звало. И дозвалось. И дотянулось. Однажды, самым поздним утром...