В переулках зима

Статуса пары они не приобретают — даже это не обговаривают. Шарлотта говорит, что это зыбучий песок, и потом может оказаться, что у Димы будет еще десять таких Калигари и пять Лиль, а он отговорится тем, что технически у него нет никакого парня. Валентин считает, что с Димой — белая рубашка, на завтрак овсянка, считает на публике даже в щеку поцеловать неуместным — это не будет проблемой. Парой они и не являются, потому что пока не торопят события, но отказывать другим становится приятнее. Теперь Валентин даже не оценивает — не думает, стоит ли овчинка выделки, и почему к нему подкатывают только вот такие вот мужики, что с ним не так — просто говорит «простите, я занят» и преисполняется внутреннего тепла. Он занят. Дима пытается за ним ухаживать, совершенно неловко — после очередного пятнадцатиминутного разбирательства в кафе, закончившегося «все, делим счет пополам», он признается: — Я же не особенно Казанова. С женщинами проще, с ними можно быть как бы старомодным, а дело не в том, что я придерживаюсь каких-то там взглядов на взаимоотношения полов. Просто кто-то за меня придумал правила, и их можно придерживаться. — в это время он надевает на Валентина пальто, и тот старается не закатывать глаза. — У меня последние отношения с мужчиной были тогда, когда у меня не было работы, а когда у меня появилась работа… Дима вздыхает и качает головой. Валентин поправляет ему ворот и радуется про себя, что тот даже не замечает. Принимает его в своем личном пространстве, как должное. — В общем, я женат на службе, а трехлетние страдания по недостижимому обьекту высоких чувств не предполагают, что ты должен что-то делать. Я хотел сказать, — он поднимает взгляд, и Валентин пытается разглядеть за бликами очков цвет его глаз, — что не знаю, как выразить, что чувствую, иначе. — Мое хрупкое эго переживет, если ты придержишь для меня дверь. — отвечает Валентин, и они выходят на улицу. — А миллион алых роз переживет? — Дима спрашивает полушутливо, но так-то ясно, что это только для маневра отступления. — Если будет меньше миллиона — может и не пережить, — отвечает Валентин, — но я вообще розы не люблю. Он выдерживает короткую паузу — из вредности, из желания посмотреть, как Дима будет сдерживать себя от вопроса, а какие — — Лилии, — он не выдерживает сам, — не особо оригинально. — Типажно. — хмыкает Дима и отводит взгляд. И хрен поймешь, что он имел под этим в виду. В таком подвешенном состоянии Валентину и самому хорошо, потому что пока есть пути отхода, его тревога не поднимает голову. Он может позволить себе делать все то, что так давно хотел, не испытывая страха, что все это закончится, пока — Они стоят вечером у входа в клуб — навещали Шарлотту, всех ей благ — и ждут такси домой, по двум разным адресам. Валентин курит, Дима на пьяную голову говорит, какой он красивый в неоновом свете и улыбается, как будто в его жизни не было даже призрака забот. Мимо проходящий парень в капюшоне, надвинутом на голову, бросает: — Подстилка ментовская. И все летит к черту. Валентин очень пьян и очень плохо думает. Окурок летит на тонкий снег, он поворачивается на каблуках и орет вслед сгорбленной спине: — Эй, в лицо повтори, а! Толпа вокруг начинает шушукаться. За правым плечом он чувствует тепло — чувствует жар, потому что Дима тоже на взводе. Судя по косым взглядам, некоторые здесь солидарны с этим хреном. Тот медленно разворачивается и идет к ним. Валентин не знает его лица, но оно совершенно такое же, как и у всех в тусовке, плохо скопированное с его собственного — грязно подведенные глаза, злой взгляд, дешевая помада, растекающаяся в углах. — Скажу и в лицо. Ты своему ебарю своих же сдаешь, и ведешь себя, как король, — в толпе раздаются смешки, — берега потерял и думаешь, никто тебе за это не выскажет? Пока язвительный ответ только зарождается в пьяной голове Валентина, кулак Димы прилетает мудаку в челюсть. Охи, крики, чье-то предложение вызывать ментов и наиостроумнейший ответ «да вот же они» — все предпочитают рассосаться от места проишествия, пока Дима держит его с заломанными за спиной руками и ледяным тоном объясняет, в чем его оппонент не прав. Дима тоже очень пьян, но глаза у него кристально ясные. — Дим, такси, — хрипло окликает его Валентин, и только тогда он отталкивает от себя несчастного с глухим «понял меня? точно?». Его приходится тащить до машины под руку. Таксист оказывается опытным и ничего не спрашивает. Даже музыку свою погромче делает. Дима вжимается в противоположную дверь, уставившись в окно и подперев голову разбитой рукой, как зверь, закинутый в клетку. Валентин все прокручивает последние три минуты — что это было, почему, кто этот человек, твою мать, он ведь и правда мент. Молчание между ними хуже ругани, потому что так резко вылететь из своего счастливого пузыря — ужасно больно. — Я думаю, нам стоит перестать видеться в такой неформальной обстановке, — неожиданно спокойным голосом говорит Дима, когда они заворачивают на его улицу, — так будет лучше. — Дима, ты чего? — Валентин вцепляется в дверную ручку, — Ты этого наслушался? — Это подрывает твой авторитет. — он так и продолжает пялиться на оранжевые фонари вдоль дороги. — Какой к черту авторитет? — и непонятно, что хуже, формулировка или тон, — Мне это все не важно. Нет, ну то есть, твой авторитет не подрывало ничего до этого? Я не понимаю. — Валь, — Дима поворачивается к нему и за очками не видно взгляда, — я без пяти минут майор. И это все работа. А эти люди для тебя практически что семья. Я не могу выключать тебя из круга общения, ваша субкультура не одобряет контактов с представителями власти. Ты ценный для нас информатор. — Ты сейчас говоришь, как мент, — Валентин снова закипает, — для тебя что, важнее, чтобы я мог сказать, какие неформалы с кем бухали, и в каком клубе кого трахали? Дима, блять, — такси останавливается у подъезда. — Прости, — выдыхает Дима, — нам надо закончить все это, пока не поздно. Спасибо тебе за всё. — и выходит из машины, хлопнув дверью. Валентин пялится на его спину в свете фонарей еще несколько секунд. — Ну что стоим-то, поехали. — едва выговаривает он, и откидывается на спинку сиденья, запрокинув голову назад. Всех бабочек в животе заживо сжигает опустошающая кислота. Его тошнит. Дорога домой кажется бесконечной, потому что Валентин вообще теряет ощущение времени. Он теряет ориентацию в пространстве — это оказывается еще хуже, чем ожидалось, потому что осознать, что у тебя была точка опоры только после того, как потерял её, очень страшно. Из последних остатков сил он держит лицо — но Валентин и не знает, ему хочется кричать, плакать или засмеяться. Так глупо, так быстро, как быть сбитым на красный свет. Ну сам же виноват, что полез. Он ложится спать, даже не умывая лицо. Во сне приходит некоторое облегчение, потому что там Валентин не помнит, что случилось. При пробуждении — накрывает снова, похмельем и осознанием. Просыпается он от звонка в дверь. С трудом добравшись до прихожей, бросает сонный взгляд в зеркало и клянет вчерашнего себя, из-за которого сегодняшний он похож на подбитого енота. За дверью лежат гребанные хрупкие белые лилии, на его грязном коврике, мокром от растаявшего снега. В прозрачном целлофане с узором. Валентин опирается на дверной косяк и тяжело вздыхает. Очень хочется позвонить. Или догнать. Сказать, что в жизни никто не заставлял его почувствовать себя настолько униженным. И что цветов никто не дарил. Жесты. Хук левой — это тоже был жест? Окна его квартиры выходят во двор. С лилиями в руках, Валентин выглядывает вниз — и видит, конечно же, Диму, мнущегося у подьезда с пачкой сигарет в руках. Ему не приходит в голову ничего лучше, чем громко свистнуть, и из диминых рук падает зажигалка, когда тот поднимает голову на резкий звук. — Мне тебе волосы скинуть или на лифте поднимешься? — кричит ему Валентин с третьего этажа, — Поднимайся давай. Ссутулившись и спрятав руки в карманы, Дима слушается. Захлопнув окно, Валентин идет искать в доме какую-нибудь вазу.