А был ли Фарлонг?

      

— Твоё сердце вдруг Перестало биться, Видишь — мертвецов Хоровод кружится?

      Эшнвуд накрывает ночь. Темно-синее, почти безоблачное небо вдали виднеется золотистыми мазками от огромного священного древа в самом центре леса. Пламя обдает чем-то горьким — может, брошенной на растопку полынью, засушенной когда-то давно, словно это было в прошлой, другой жизни или так пахла пропитанная болью и чужими страданиями та редкая, ещё сухая древесина которую им удалось достать.       Женщина бездумно переворачивала угли в костре палочкой, кончик которой уже был черным. Казалось, ещё чуть-чуть и огонь перекинется на ее руку — голодный, необузданный, живой. Вот она отпускает сук и тот мгновенно сгорает; языки стихии вихрем взметаются вверх и, столь же внезапно, как появились, успокаиваются и лишь подрагивают в том направлении, с которого идёт ветер — такой же сухой, дикий, буйный и опасный как и люди, живущие в этих землях.       Она недовольно поправляет новенький меховой плащ и придвигается поближе к костру, натягивает белые перчатки ещё сильнее, чем до этого — так, что пальцы начинают ныть от неприятного трения искусственной кожи с её собственной, человеческой. Волкодав кладет голову на утеплённые женские брюки и смотрит прямо в глаза тяжело дыша и ей остаётся только устало вздохнуть, потрепав друга по холодно-жёсткой и сырой холке. Замёрз.       Непроницаемым остаётся только спутник дамы и создаётся впечатление что единственными живыми душами здесь являются лишь женщина и пёс, однако шорох дорогой бумаги дневника, жалобный скрип пера и едва заметные махинации руками показывают обратное. Мужчина сидит на ледяном бревне и, казалось, вовсе не имеет трудностей с погодой, делая записи в дневнике, обложкой которому служит обёртка из чешуйчатой темно-малиновой драконьей кожи. У человека небольшая черная борода, а из-под натянутого по самый нос синего капюшона ниспадают такого же оттенка длинные волосы. Его глаза лихорадочно блестят в темноте, а взгляд метается по уже написанным строкам. Он болезненно-бледен и худ. Сутулится как старик, хотя на самом деле ему не дать больше тридцати.       — Алессий…       Женщина неуверенно зовёт его по имени, но он не откликается; она повторяет несколько раз и Фарлонг, наконец, поднимает голубые глаза. Совершенно пустые, до больного бездушные.       — Я хочу в Невервинтер… вернуться домой или, может, в Крепость… Алессий, я боюсь, давай вернёмся. — она смотрит с надеждой, утыкаясь носом в складки его плаща, — Пожалуйста.       Бывший Рыцарь-капитан смотрит уязвленно, так, словно не ожидал чего-то подобного, но кивает, соглашаясь.       — Хорошо.

***

      В комнате, которую паре одолжил Дункан, дядя Алессия, было гораздо уютнее чем в тех местах, где им приходилось ночевать. Здесь приятно пахло травами — отчасти из-за мазей, которые использовал Фарлонг-младший. Девушка смотрела на одиноко стоящий в углу помещения меч с перевязью. Именно из-за клинка Гит были все её проблемы. Не будь его, может, Алессий был прежним, таким, каким она помнила его с Западной Гавани, потому что он изменился в тот момент, когда пересёк болота по дороге в Хайклифф, а, может, когда гитзерай помогла восстановить эту чёртову штуковину… это не важно.       «Может, » — думала она, рассматривая красные камни, инкустированные в золотую рукоять, — "Лучше избавить его от страданий? Нет-нет-нет, я…"       От этих мыслей женщину начало тошнить: как она могла подумать о чем-то подобном?       И все же…

***

      Он касается холодного камня из которого сделана статуя героя — рыцаря-капитана Крепости-на-Перекрестке, победившего Короля Теней несколько лет назад.       — Забавно: статуя стоит, а тебя они не помнят.       — Это было не ради славы, это…       — Сейчас ты прямо как Касавир говоришь, мне аж жутко. Старик, отпусти тело моего друга!       Говорящий треплет Фарлонга по темным волосам, ухмыляется и продолжает:       — Ну, это жалко конечно, что забыли-то… и ещё хуже, что закончить все это должен я. — он подставляет веснушчатое лицо солнцу, — Я достаточно хорош для этого?       — Сойдёт. Позаботься о ней и ребёнке.       — Да не проблема, я довольно симпатичный для твоей девчонки, да и дети меня любят. Ну… что же, пока?       Меч легко разрезает рубашку, а мгновение спустя и податливую плоть. Брызнувшая кровь запачкала светлые одежды убийцы и тифлинг недовольно вздохнул, мазнув пальцами по сырой ткани. И кажется: может, и не было никакого Фарлонга, был лишь носитель Осколка, а тот мальчишка погиб ещё тогда, в Топях...       — Любят же герои уходить… ярко. Ужас!       Он идёт в сторону «Утонувшей фляги» напевая мотив.

—Я остаюсь в ночной тени, Дам я исток багровым рекам, Больше не стану, как они…