Если б не было тебя

      Февральская темень рассасывалась медленно. Рыков не спал до утра, наблюдая, как мучительно долго тает зимняя ночь. Ему казалось, что, как только он уснет, Ольга уйдет навсегда, и проснется Рыков в ином мире, где Ольги больше нет. Пусть никогда не кончается день, в котором она была живая. В этом дне Ольга будет дышать, и ее сердце биться.       Когда, наконец, наступило утро, Рыков не знал, зачем ему вставать, и что теперь делать.       — Оля, зачем я теперь без тебя? Зачем все? Людей, говоришь, спасать? А нет больше никаких людей. Я не чувствую, что они есть. Если тебя нет, то никого нет.       На тумбочке зазвонил Ольгин телефон. Павел доковылял до него и скривился — бывший муж — Арефьев. Рыков смотрел на звонящий телефон, не собираясь отвечать. А вот Ольга бы ответила.       — Ты собираешься его навестить, Оля? У меня сегодня выходной. Так уж и быть, поехали вместе к твоему бывшему. Только в самый последний раз! Договорились? Ключ от его квартиры я сам возьму, ты ж так и не сняла его со связки.       Ключ пригодился, дверь Рыков открыл сам, поскольку Арефьев не отреагировал на дверной звонок.       Арефьев валялся на диване посреди гостиной, мокрый, бледный и всклокоченный. Рыков подозревал, что он сам выглядит примерно так же.       — Где у тебя тонометр, Рома? — имя бывшего произнес с ядовитой издевкой, потянув «р» и «о». Взял с журнального столика медицинскую карту, сверху результаты ЭКГ, свежие, вчерашние.       — Ты скорую вызывал, Рома? — вопрос серьезно, имя опять с издевкой.       Арефьев с трудом зафиксировал блуждающий взгляд на лице Рыкова. Поначалу взгляд ничего не выражал:       — Да, вызывал, ночью. Подожди… Я вчера был в клинике, мне сказали, что последствия отравления не прошли. Я позвонил Ольге, чтобы посоветоваться. Трубку взял… неважно. Он сказал, что была авария. И Ольга погибла. Это правда?       Арефьев попытался сесть. Рыков хотел уложить его обратно точным ударом в челюсть, но вместо этого только придержал рукой за плечо:       — Да, правда. Лежи, Арефьев, тихо. Я посмотрю кардиограмму.       Подошел к окну, чтобы было посветлее, после бессонной ночи в глазах стояла муть, и просмотрел дорожку кардиограммы. Ничего хорошего: блокада левой ножки пучка Гиса, нарушение проводимости. Возможно, предынфарктное состояние.       — Ты почему от госпитализации отказался, Рома? — Павел сел напротив дивана на стул и сцепил пальцы замком. — И не говори, что не предлагали. Почему отказался?       — Не твое дело.       — Слушай, Рома, тебе в больницу надо, — Рыков почему-то только сейчас почувствовал, что чертовски устал, и на этот раз произнес имя бывшего уже без издевки. Просто «Рома». Как это Ольга говорила. — У тебя проблемы с проводимостью, нарушение сердечного ритма. Пока ничего серьезного, но надо прокапать: кардиомагнил, панангин.       — Я не поеду в больницу, — Арефьев упрямо мотнул головой.       Рыков промолчал. Что он нянька ему что ли? Роман снова с трудом сфокусировал взгляд на Павле.       — Уходи. И верни ключи от моей квартиры. Я тебе их не давал.       — Как хочешь! — Павел поднялся и пошел к выходу.       — Постой! — окликнул Роман торопливо, как будто испугавшись, что не успеет сказать. — Я себе не прощу, если не приду с ней попрощаться. Если я лягу в больницу, то меня могут не отпустить, когда будет нужно. Мы прожили с Ольгой полжизни. Я не могу не придти на похороны. Где и когда это будет? Я… прошу тебя.       — Я сообщу, у меня есть твой телефон, — буднично ответил Павел. Людей больше нет. Нет Ольги, и людей никаких нет, а это страдающее недоразумение на диване есть. Еще не хватало, чтобы с инфарктом свалился.       Ключи со связки Павел не снял. Пошел в аптеку за лекарствами. Хрен с ней, с больницей. В самом деле, зачем его туда упекать, можно и дома пролечить.       — Хорошо, Оля, хорошо. Я понял. Я прокапаю его. Если ты хочешь, то поможем. Но только в последний раз. Он твой бывший, Оля, быыыывшиииий! А я настоящий.       И внутренний голос сорвался. Рыков не успел выйти из Арефьевской парадной на улицу. Сполз по стене на ступеньку и первый раз по-настоящему разрыдался, с таким гулким лающим эхом, что какой-то мальчишка, вышедшей из квартиры, испугался, и шмыгнул обратно.       А Рыков рыдал и рычал, раздирая ладони до крови о шершавую бетонную ступеньку со сколотым краем.       — Вам плохо? — выглянула женщина из той же квартиры, откуда пытался выйти школьник.       — Нет, — Рыков даже не обернулся, чтобы посмотреть ей в лицо. Было стыдно, муторно, страшно и хотелось спрыгнуть на автостраду с виадука. Вместо этого встал и в тумане слез, подвывая, как раненый пес, наклонившись вперед, как против сильного ветра, потащился в аптеку.       Вернулся через полчаса с лекарствами. Открывая дверь, всерьез усомнился, что сможет поставить бывшему Ольги капельницу, потому что даже ключом в скважину попал не с первого раза. Руки тряслись как у наркомана при ломке.       Арефьев вздрогнул от неожиданности, когда понял, что снова не один.       — Зачем вернулся?       — Лечить тебя буду, Рома, — раздраженно ответил Рыков. — В больницу не хочешь, придется здесь.       — Да какого тебе от меня надо?! — возмутился Арефьев. — Я просил только позвонить и о похоронах сообщить. Ах да! Деньги на похороны я переведу. Номер карты СМС-кой сбрось.       — Рома, тихо-тихо, успокойся, все будет хорошо, — Рыков включил режим «доброго доктора», сосредоточился и попал-таки в вену иглой с первого раза. Подвесил капельницу на придвинутый к дивану торшер. — Все в порядке? Не больно? Нигде не тянет? Если что, зови сразу, не стесняйся. Я помогу.       — Зачем ты это делаешь? — спросил Арефьев.       — Считай, что меня Ольга попросила за тобой присмотреть.       — Дай мне телефон, — попросил Арефьев. — Мне же нельзя вставать.       Рыков выполнил просьбу. Когда сидел на кухне, раздался звонок в дверь.       — Открой, пожалуйста! — попросил Арефьев.       У Рыкова мелькнула мысль, что Арефьев вызвал полицию, но за дверью оказался доставщик пиццы. Курьер вручил остолбеневшему Рыкову две пахучие коробки.       — Возьми у него еду, — подал голос бывший со своего дивана. — Я уже оплатил заказ с карты.       Закрыв за доставщиком дверь, Рыков повернулся к страдающему Арефьеву:       — А ты не треснешь? Ладно-ладно, я на кухне оставлю.       — Это тебе, — отозвался, глядя в потолок, Арефьев. — Чтобы руки не тряслись.       Рыков посмотрел на свои руки. Исцарапанные, дрожащие, с внезапно проступившими косточками на фалангах пальцев. Есть по-прежнему не хотелось. И спать не хотелось. Только внезапно Рыков почувствовал такую сшибающую с ног боль во всем теле, как та опоясывающая, накануне вечером, только в сто крат сильнее, что испугался, что помрет прямо здесь и сейчас в квартире Арефьева. И даже капельницу не успеет снять.       — Ешь давай, — равнодушно кинул Роман.       Рыков подчинился. Не потому что почувствовал голод. Он просто понял, что если ничего не съест, то не сможет добраться до дома. Испустит дух в подворотне как бродячий кот. Запихнул, давясь, в себя несколько кусков пиццы, совершенно не чувствуя вкуса, запил водой из-под крана. А потом вдруг задремал, уронив голову на стол. Разбудил его Арефьев, у которого закончилось лекарство в капельнице.       Рыков снял систему, пообещал, что завтра приедет рано утром, и поехал домой. Эту ночь он спал плохо, но все же спал. Ведь нужны были силы для похорон.