От меня до тебя

Первое дитя Хаширамы получило имя Конохагакуре. Деревня, что скрывалась за кронами деревьев от чужих глаз в месте, где было тепло и сухо, в месте, где зародился мир. Тот самый мир, о котором каждый шиноби грезил ночами, а некоторые даже и днями. У Конохагакуре было два родителя, и одним из них был Мадара: он дал ей имя, он дал ей лицо, витиеватый лист заменил все гербы кланов на их одеждах и повязках. Родителя у Конохагакуре было два. Тобирама ощущал себя человеком со стороны, когда Коноха планировалась, когда она строилась, когда появилась, но на его хаппури всё же вместо родового герба клана Сенджу вскоре был высечен знак принадлежности к деревне. Тобирама всегда знал, что будет любить детей Хаширамы, как своих собственных, а Коноха оказалась ему особенно любима. Её хотелось защищать, за неё хотелось умирать, потому что она вселяла надежду. Конохагакуре приближала шиноби к миру. Хаширама с Мадарой наконец могли испить свою дружбу сполна. А Тобирама пытался насладиться миром: жил без битв, как человек, и иногда у него это даже получалось. Но зачастую хотелось взвыть от этого мира, где приходилось жить бок о бок с теми, кого бы он не пощадил, даже если бы у него был выбор. Тобирама понимал ясно: его неприязнь к Мадаре не спеша перетекала в отвращение ко всему клану, а не любить Мадару ему было за что. Тобирама закрывал глаза — и разум уносил его в детство, на холм далеко за селением Сенджу, где Хаширама впервые обещал всегда быть рядом. Так уверенно обещал, что Тобирама отчаянно верил и цеплялся памятью за каждую фразу. Впечатывал в голову каждое его колючее, острое слово, которое, по сути, должно было принести спокойствие и уверенность. На деле же вызывало чувства вины и обязанности. «Я не защитил Кавараму и Итаму, но тебе я не позволю умереть, Тора!». Тогда Тобираме невыносимо хотелось кричать, что Хаширама, дурень безмозглый, себя защитить не мог, а Тобираме обещал жить и здравствовать. Хашираму он тогда отчаянно бил по груди дрожащими сжатыми ладонями, просил замолчать, отчего голос срывался на крик раз за разом. А Хаширама всё настойчивее обещал, что не замолчит, не отпустит, не оставит, не позволит даже мысли в голове Тобирамы промелькнуть, что было что-то крепче и важнее их братских уз. А ведь было. Смысл слов Хаширамы осыпался сквозь пальцы, как песок, когда они стали старше. Хаширама нашёл себе нового брата. Он был и старше, и сильнее, и умнее, и разговорчивее, и приятнее Тобирамы. Как ещё можно было объяснить то, что Хаширама предпочёл проводить всё свободное время с Мадарой? С Учихой. Это было похоже на несмешную шутку, но шуткой не было. Хаширама с восторгом без устали рассказывал о том, какой Мадара классный. Так, будто Тобираме было до Мадары какое-то дело. Но Тобираме было плевать, настолько плевать, что после двух месяцев дружбы брата с Учихой ему хотелось придушить Мадару голыми руками. Хаширама научил Мадару режиму отшельника и шевелить ушами, и с таким задором рассказывал об этом, отчего Тобираме хотелось истерично зарыдать. У Хаширамы был названный брат, который стал ему ближе, чем тот, которого он обещал защищать ценой собственной жизни. Хаширама обещал, но замолчал, отпустил, оставил и позволил Тобираме поверить, что Мадара был важнее. Настолько важнее, что Хаширама разделил мечту о мире не с ним, Тобирамой. И грезил мыслями об окончании межклановых войн с кем-то другим, когда Тобирама был готов всегда быть рядом и обещал бы Хашираме остаться по его правое плечо до своего последнего вздоха. Он был готов. А Мадара — нет. Мадара бы Хашираму променял на горстку самонадеянности собственного клана. Тобирама знал таких, потому что отрицать часть своей сути — неимоверная глупость. Он и Мадара были слишком похожи на поле битвы: выходящая за грань непоколебимость даже тогда, когда покрыты чужой кровью с головы до ног, будто под дождём промокли насквозь. С разницей лишь в том, что для Мадары каждое убийство было целью спасения собственного клана, смерть во благо, и, раскраивая череп очередного Акимичи, он даже глазом не вёл. Тобирама же мысленно вёл список. Вписывал в него каждую отнятую жизнь, и каждая из них была для него тяжёлой ношей. Он не знал, как ещё не сломался под их весом, как сил хватало жить. Хашираме нужен был тот, кто, не раздумывая, разделил бы с ним боль; не щадя себя, забрал бы все его страдания; был бы рядом в самый поганый день. Лишь Тобирама был готов на это, он бы, не колебаясь, остался с Хаширамой, если бы Хаширама попросил. Но Хашираме это было не нужно. — Нет, брат, — голос Тобирамы был низким и твёрдым, отчего Хаширама напряжённо замер так, словно ожидал мощной атаки от очередного врага. — Тебе придётся выбирать: либо я, либо Мадара. Я не хочу работать с ним. Я даже видеть его не хочу, не то что работать с ним. Хаширама замер, а Тобирама отсчитал про себя полминуты. Брат молчал и выглядел так, словно внутри него рушились скалы: он напрягся и осунулся, смотря в ответ нечитаемым взглядом. Тобирама резко хмыкнул невпопад, горько усмехнувшись. Брат не мог решить, кого бы он больше хотел оставить возле себя, и это отзывалось болью. — Так, стой, расслабься, — Тобирама вымученно улыбнулся, и от этой улыбки Хаширама затих и растерянно моргнул, не решившись подойти ближе. — Если, выбирая между мной и Мадарой, ты не можешь решить, то я максимально упрощу твой выбор. Оставайся с ним! Ведь это ваша мечта, ваша общая цель и вы пришли к ней только вдвоём, правда? Так и оставайтесь теми, кто приведёт этот Мир к миру, а я лучше пойду выпью саке и трахну какую-нибудь красотку. Хаширама потянулся к плечу Тобирамы, но тот инстинктивно оттолкнул его руку. Сейчас ему не хотелось чувствовать на себе прикосновения брата. Сейчас Тобираме сердце рвало на части от того, что брат молчал и даже не пытался убедить его в том, что он был нужен. Не их с Мадарой иллюзорному миру, а Хашираме Сенджу, старшему брату, который обещал защитить во чтобы то ни стало. Тобирама хотел, чтобы брат схватил его руку железной хваткой так, чтобы под ладонью нещадно затрещали кости, и обнял. Без позволения, без сомнения, не обращая внимания на всю грязь, что срывалась со рта Тобирамы, на все попытки избавиться от этих мучительных объятий, от которых изнывало бы сердце. Сейчас же оно нестерпимо жаждало этих объятий. Тобирама не многого хотел, но многое бы отдал ради мнимой братской близости с Хаширамой. — Тобирама, — брат неспешно шагнул ближе, потянул носом воздух, и в этом вздохе было столько боли и разочарования, что Тобираме захотелось болезненно согнуться. — Я ведь не… Он замолчал, не зная, что сказать дальше, и замер, не решаясь на маломальские попытки вступить с Тобирамой в диалог. Всё шло к словесной перепалке. Хашираме было не выиграть эту битву, поэтому он и молчал. — Да, брат, ты ведь «не»… — Тобирама наклонился к его уху, почти коснувшись кожи губами. — Не думаешь, не слышишь, не хочешь увидеть очевидных вещей, которые перед тобой, как на ладони. Если Хаширама хотел мира, и мир должен был начаться с Конохи, то там, в последней битве между Сенджу и Учиха, ему нужно было убить Тобираму. Без сомнений, без сожалений, и точно знать, что никто не вставит палки в колеса величайшей дружбе, породившей мир. Но Хаширама снова думал сердцем, всегда думал сердцем, и был в этом чертовски хорош. И ведь знал же, что Тобирама не станет мириться с Мадарой Хокаге; знал, что Тобирама не будет работать плечом к плечу с Учиха. Непременно знал, что их мир споткнётся ещё на старте о характер и нрав Тобирамы. Знал, но всё равно доверился глупому органу. Хашираме нужно было убить Тобираму, чтобы у их с Мадарой мира был шанс; ему нужно было не обещать Тобираме быть рядом до последнего вздоха и заставлять беспрекословно верить каждому своему слову: лишь один точный удар опытного шиноби острием в сердце. Тобирама бы предпочёл острие куная, Хаширама же выбрал слова, неосознанно, ненамеренно, но от этого было ещё больнее. — Дай же мне сказать, Тобирама, — Хаширама пытался сосредоточиться. — Я не знаю, как мне поступить. По твоей вине Мадара не стал Хокаге, и сейчас, если со мной останешься ты, у Мадары не останется ничего. Я хочу, чтобы ты был рядом, правда, но если у управления деревни не останется ни одного Учиха — это будет чревато. Хаширама ошибался. Это было бы чревато, если бы у управления Конохой не осталось ни одного Мадары. Тобирама не смог сдержать горькой усмешки, вспоминая день, когда все собравшиеся кланы под его высокие слова о совести, честолюбие и доброте Хаширамы выбирали главу деревни. Хаширама не имел права назначать Мадару Хокаге, потому что Коноха не его собственность, а достойнее Хаширамы не нашлось бы шиноби на роль Хокаге. Мадара забрал у Тобирамы Хашираму, сделал его своим. Тобирама же забрал у Мадары Изуну, распорол брюхо без намёка на жалость, и увёл из-под носа титул главы деревни. Хаширама пятерых таких, как Изуна, стоил, а в деревне, где главенствовал Мадара, Тобирама бы жить не стал, поэтому и увёл. Это было честно. — Не нужно оправдываться, я понимаю тебя, брат, — Тобирама отшатнулся назад, ближе к двери, пройдясь по лицу Хаширамы быстрым взглядом. Хаширама выглядел затравленным и изведённым, но всё равно поспешил следом. В два шага прижал Тобираму к двери всем телом, отчего тот удивлённо ахнул, замерев в нерешительности. Хаширама всегда сравнивал их разговоры с танцем на острие ножа: немного оступился — и глубокая рана. Брат все слова Тобирамы принимал близко к сердцу, Тобирама же все его слова принимал слишком буквально. Настолько буквально, что вскоре превращал каждое слово Хаширамы в кунаи и с силой всей преданности к нему вонзал их прямо в своё сердце. — Я чувствую, как пропасть между нами становится всё больше и больше. Ты ведь тоже это чувствуешь? — голос Хаширамы дрогнул на последнем слоге, он несмело положил ладони на плечи Тобирамы и сжал их. — Пожалуйста, скажи, что это причиняет тебе такую же невыносимую боль, как и мне. Прошу, скажи, что от этой боли и ты не можешь спать. Я знаю, когда это началось, но не знаю, как это остановить. Я боюсь сделать что-то не так. Тобираму забавляла осторожность брата. Он откладывал тактику и стратегию ведения боя в разгар сражения на второстепенные ветви, действуя интуитивно. А сейчас выверял каждое слово, будто Тобирама был самым искусным и коварным из врагов, в бою с кем интуиция могла сыграть злую шутку. Но потом вспомнил, насколько он был искусен и коварен временами, и дал осторожности Хаширамы шанс. — Это лишь твоя вина, — слова Тобирамы были беззвучны, как и «Да» Хаширамы в ответ. У Тобирамы был один способ уменьшить поглощающую пропасть между ними, целенаправленно и упорно сводя на «нет» все разногласия, недопонимания и обиды. Но этот способ предусматривал исключение Мадары из их жизни, а Хаширама уже сделал свой выбор, и выбрал не его. Тобирама отпихнул брата от себя, отошёл от двери. Хаширама не решался лишний раз вдохнуть, и Тобирама не знал, откуда в нём было столько осторожности. Неужели они стали так далеки друг от друга, что брат серьёзно не знал, как стоило себя вести с ним один на один? Тобирама вскипал, его выворачивало костями наружу, ему хотелось уйти. Поэтому он потянулся к ручке двери, но голос Хаширамы заставил замереть лишь на секунды: — Если ты сейчас уйдёшь, между нами уже ничего не будет, как раньше. Коротко выдохнув и поразмыслив, Тобирама ушёл, не проронив ни крупицы сомнения. Хаширама не был наивен или глуп, и не меньше Тобирамы знал, что между ними уже ничего не было, как раньше. От крепких братских уз остались лишь тлеющие воспоминания. От них несло сыростью и затхлостью, как от старых сандалий, забытых на холме далеко за брошенным кланом Сенджу селением. Тобирама чувствовал ревность, это чувство он ни с чем не смог бы спутать. Его выворачивало наизнанку от одной мысли о том, что Хаширама называл Мадару братом. А ещё он чувствовал зависть от того, что Мадара мог себе позволить просто подойти, просто коснуться лица Хаширамы ладонью, просто потому, что захотел. Так просто, словно пожелать доброго утра, — в порядке вещей, обыденно и совершенно нормально. У Хаширамы с Мадарой так повелось с первого дня знакомства. Тобирама же о подобном страшился даже мечтать, хоть и знал, что Хаширама бы ему не отказал. Позволил бы не только глазами, но и кожей осознать, что вот он, Хаширама, прямо под рукой, настолько близко, что почти невыносимо. Он точно знал, что покой его души и разума находился в кольце рук Хаширамы, но они были не настолько близки, чтобы Тобирама мог позволить себе замереть в его объятиях. Ночь сгущалась, небо было без луны и без звёзд, улицы Конохи едва освещались фонарями. Тобирама шагал в темноту, и ему казалось, шагни он чуть дальше — и мог бы утонуть. И сделать это ему нестерпимо хотелось. Он шёл бездумно и бесцельно, лишь краем сознания цепляясь за болючую мысль о том, что Мадара пришёл в резиденцию Хокаге сразу, как он ушёл. Тобираме было больно представить, что Хаширама, после ссоры с ним, с восторгом улыбался и смеялся для Мадары. Не через неделю, день или час — через ничтожно короткие минуты после того, как говорил о боли, пропасти и невозможности спать. Тобирама осел там же, посреди улицы, схватившись рукой за голову. Ему на секунду взбрело, что Мадара прямо сейчас помогал Хашираме заглушить боль, зарыть пропасть и избавиться от бессонницы. Мадара занимался тем, что должен был делать Тобирама. Наверное, поэтому Хаширама называл его братом и подпускал так близко, как никого раньше. Как Тобираму ни разу, хоть у него и было право крови. Ему хотелось оказаться на краю той пропасти, что разделяла их с Хаширамой, и с высоты взаимного непонимания разбиться насмерть о собственные глупые обиды. И даже в тот момент в нём бы теплилась надежда, что перед самым рывком появится Хаширама и спасёт, как и обещал. Улицы Конохи заканчивались лесом, долгим и непроглядным, почти до самых границ страны Огня. Тобирама бежал куда-то далеко, а потом позволил собственной чакре в неистовой ярости вырваться за пределы тела и подкосить лес на сто метров вокруг, что аж земля под ногами задрожала и из горла вырвался болезненный рык. Тобирама был переполнен болью и отчаянием, и только один человек мог утешить его. Разговоры о мире смешили Тобираму, отчего он исходился на короткий зычный смех каждый раз, когда поднималась тема о вкладе Хаширамы и Мадары в этот мир. Это было излюбленной темой новоприбывших жителей Конохи, для которых Хаширама и Мадара были почти Богами, мессиями и чёрт ещё знает, кем. Тобирама смеялся, заказывая рамэн в небольшом ресторанчике недалеко от резиденции Хокаге, где народа всегда было не сосчитать. Смеялся, потому что каждый раз, прижимая палец к земле, он чувствовал, как тут и там развязывались бои и бойни. Беспощадные убийства стариков и детей наёмниками и шиноби-одиночками, непонятно с какой целью совершающими убийства. Эти бои и бойни тянулись блёклой тенью за каждым из шиноби. Но в Конохе и сейчас они могли наслаждаться миром, ведь о мире оказалось проще говорить и обещать его, чем удержать и сохранить. Тобирама чувствовал, как несмело и робко война снова подступала тенью. Пока не было причин для волнения, но Тобирама чувствовал нутром, что семена новой войны были посажены. Рукой Хокаге, ведь он заграбастал себе то, чего не хватало многим другим. Тобирама не ждал подобного разговора, но всё же не удивился, а Хаширама, поймав его на тренировочной площадке, не стал ходить вокруг да около: — Если сосудом для хвостатого демона должен стать шиноби, в чьей верности не сомневается Каге, то сосудом для Курамы должен стать ты. Тобирама не удивился, но не смог сдержать за зубами раздражённый смешок, который мог сойти за уместный ответ на неуместную просьбу Хаширамы. — Нет, — он невольно осёкся, когда брат попытался поймать его взгляд своим. — В моей голове и так с трудом уживаются гений и безумец. Девятихвостый пошатнёт мой разум, а во что это выльется — одному Ками-сама известно. Хаширама понимающе улыбнулся. — Ты придёшь сегодня на ужин? — его голос стал мягче, отчего Тобирама почувствовал раздражение. Согласись он, это значило бы, что ему придётся провести вечер наедине с Хаширамой, окружённым его вопросами и словами, которые раз за разом выливались в ссору. Отказ бы сделал пропасть между ними немного шире. — Может быть, в другой раз? Хаширама подступал, кротко и робко, будто боялся спугнуть, но у Тобирамы в голове даже не возникло мысли отступить. — Это лишь моя вина, и она рвёт мне душу на части… А через час они сидели на полу в маленькой, но до боли уютной кухне в доме Хокаге. Хаширама настойчиво предлагал напиться так, чтобы сил не было подняться на ноги; говорил, что специально нагрел саке для того, чтобы напоить Тобираму и напиться самому. Они никогда так не делали, напивался лишь один из них, чтобы никто из до ужаса пьяных и сильных братьев Сенджу глупостей не натворил. Тобирама знал, что в пьяном бреду его потянет к Хашираме. Что развяжется язык — и он вывернется перед братом душой наружу. Тобирама этого желал так же сильно, как и страшился. Поэтому и согласился. Хаширама сказал, что между ними ничего не будет как раньше, если Тобирама уйдёт. И он ушёл, ни разу не оглянувшись. «Не как раньше» началось с пьянки, с неловкой, неясной возни брата то на плече, то на колене Тобирамы. Касания его, казалось, не несли никакого смысла и были пустыми, как и голова Тобирамы, когда Хаширама попытался утянуть его в задушевный разговор. Впервые за вечер. Абсолютно трезвый и абсолютно бездумный, Хаширама приглашающе огладил ему место, где указательный палец переходил в средний, своим большим плавным движением по часовой стрелке по кругу. Тобирама угадывал в действиях Хаширамы волнение и нерешительность. Он бы нагло соврал, если бы рассказал о своей собранности и решительности в этот момент. — Давай так: один из нас говорит, что не делал в этой жизни, а другой пьёт, если считает, что оно того стоило, — Хаширама разлил по рюмкам саке, и первую выпил, не дожидаясь, пока Тобирама решит присоединиться. — Я, наверное, начну? Я никогда не влюблялся в женщин не взаимно. Тобирама хотел выпить и посмотреть на выражение лица брата, но в последний момент передумал, и откинулся назад, опираясь на руки. Хаширама не знал, какую феерию чувств приносила с собой невзаимная любовь, сколько новых красок будила в сознании, и там не важно, какая не любовь это была: романтическая или братская. Хаширама многое упускал. — Я не выпью за это, но скажу, что хоть раз, но попробовать стоит, — Тобирама вдохнул, утопив взгляд в потолке, и попытался вспомнить, что в этой жизни он не успел попробовать, а в голову лезла откровенная глупость. У него, казалось, уже было всё и немного больше, но Хашираме было незачем об этом знать. — Я не пытался совершить самоубийство? Было несколько неоднозначных случаев, но Тобирама предпочёл о них забыть. — Ты хочешь, чтобы мы сегодня и капли не выпили? — спросил Хаширама, недовольно цокнув, но всё же потянулся за второй рюмкой, опустошая и её. — Это я просто так пью, — он неспеша вытер рот ладонью. — Я никогда не целовался с мужчиной. Поразмыслив, Тобирама опрокинул в себя рюмку саке, отчего Хаширама неожиданно притих, будто был удивлён его поступком. Хаширама даже близок не был к знанию о личной жизни Тобирамы, и так откровенно удивлялся, узнав лишь малую её часть. Тобираме впервые за вечер захотелось улыбаться, немного истерично и оголтело, чтобы Хаширама не подумал вдруг, что эта посиделка была ему в радость. Будто он наслаждался вечером один на один с ним. — И как оно? — в голосе Хаширамы угадывался неприкрытый интерес, от которого уже притих Тобирама, неловко поёрзав на месте. — Как поцелуй с мужчиной? Не думаю, что его можно с чем-то сравнить, — он задумался, смотря на приоткрытый рот брата, в памяти всплыли грязные воспоминания о первом поцелуе, который перешёл в первую близость. Не самый любимый момент в жизни, поэтому Тобирама встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. — Как поцелуй с женщиной?.. По ощущениям — да, но головой воспринимается намного ярче и острее. Хаширама подполз ближе, от него исходил жар, который обжёг Тобираме кожу, как только брат качнулся навстречу. Хаширама не был пьян, но глаза у него были затянуты сиюминутным желанием подползти ближе, робко и неловко взять ладони Тобирамы в свои и поднести ко рту так, словно он пытался их согреть в холод. Тобирама не знал, что брату было от него нужно и зачем собственные руки лежали в его ладонях, но он позволил себе насладиться этим моментом. И когда Хаширама прижался губами к его рукам, он был готов, поэтому даже не вздрогнул. Лишь глупое сердце забилось чаще, бесстыдно выдавая его. — Это сойдёт за поцелуй с мужчиной? — Если поцелуи в руки для тебя что-то значат, то, вероятно, да. Если же нет, то ты клоунаду развёл, клоун, — Тобирама попытался освободиться от его рук, но брат поймал одну за запястье и раскрытой ладонью прижал к своей груди. — Теперь давай честно: самое странное место, на котором у тебя есть родинка. Только не называй ту, что на твоём маленьком пухлом рте, я знаю о ней и вижу её. Тобирама сомневался в этой затее, но всё же. — Ну, наверное, между булок, — а потом спешно добавил: — только не спрашивай, как я о ней узнал. Родинки на донельзя белой коже Тобирамы были как свежие раны, ни одна не могла остаться незамеченной, пусть даже на теле их было не так много. Хаширама хохотнул и расплылся в улыбке, от которой Тобираме стало не по себе. — Я хотел предложить показать их, — и снова хохотнул, будто это было смешно, но уже в кулак, когда поймал взглядом раздражённый вид Тобирамы. — Но это лишнее, полагаю. Я думал рассказать о родинке, что у меня под большим пальцем на ноге, но если мы сейчас настолько откровенны друг с другом, то… — брат наклонился ближе, почти впечатываясь ртом в ухо Тобирамы. — У меня есть маленькая родинка на конце, и она становится больше, когда я возбуждаюсь. Это выглядит странно. Я могу показать, если хочешь. Тобирама осёкся, нервно подняв на него взгляд, а Хаширама снова изошёлся в звонком смехе, от которого тот почувствовал удовольствие. Мысль согласиться и застать Хашираму врасплох исчезла так же неожиданно, как и появилась. Тобирама даже позволил себе ей вслед коротко улыбнуться. А потом вдохнуть не мог, когда слова Хаширамы эхом разнеслись в голове: брат так внимательно и усердно смотрел на его губы, что смог заметить на них маленькое, коричневое пятнышко, которое сам Тобирама рассмотрел только к двадцати годам. Хаширама смотрел на его губы, когда Тобирама предпочитал смотреть куда угодно, но только не на него. Он был пьян, но пьянел не от саке, а от Хаширамы прямо напротив. От его смеха и слов, что вскоре потеряли всякий смысл и Тобирама слышал лишь голос брата: он вливался в тело через душу, делал донельзя открытым и откровенным. — Ты думаешь, что Мадара мне важнее тебя? — После третьей бутылки Хаширама был пьян, настолько пьян, что позволял себе откровенно говорить о том, о чём бы не заикнулся на трезвую голову. Тобирама видел, как его уносило: брат растянулся по татами, подмял колено Тобирамы себе под щёку, удобнее ложась. — Чёрта с два это так. Я засыпаю с мыслями о тебе, и просыпаюсь с мыслями о тебе, и каждый день меня ломает, когда я не знаю, где тебя носит. Думаешь, во мне появляется хотя бы мысль куда-то идти, что-то делать, когда на несколько дней пропадает Мадара? Никому из нас нет до этого дела. Но не тогда, когда подобная ситуация касается тебя. Ты. Никто не смог причинить мне столько боли, сколько удалось тебе. Но я её заслужил, и мы оба об этом знаем. Рука Тобирамы не дрогнула, нет. Он лишь засомневался на секунду, стоило ли опускать ладонь на волосы брата, но отбросил все сомнения в сторону, когда Хаширама перевернулся на спину и посмотрел в глаза. — Мы — два конченых идиота, которые чисто ради желания пострадать терзают души друг друга? — Тобираме на пьяную голову подумалось, что это была самая правильная формулировка, описывающая их отношения. Страдающие идиоты. Идиоты, страдающие из-за друг друга. На пустом месте страдающие из-за друг друга идиоты. Вот только пустым местом это стало после трёх бутылок саке и четвёртой начатой с Хаширамой под руками и с задушевным, премерзким разговором на чистоту. — Я думаю, что Мадара для тебя важнее меня хотя бы потому, что… Тобирама замолчал, пытаясь найти правильные слова, в которые можно было бы вложить всю горечь похолодевших чувств между ними. Правильных слов не было. Каждое из возможных звучала, как не достойная шиноби обида. Простая, незамысловатая и горькая. Тобирама её стыдился. — От меня до тебя ближе, чем от меня до Мадары, так всегда было, и так всегда будет. В тот день для меня не было никаких «или», и я, и Мадара знали, что я не могу убить тебя. Лишь ты об этом думал. Ты не знаешь, какого это — быть старшим братом для горстки цыплят. Ты не знаешь, какого это — быть старшим братом для Тобирамы Сенджу. Никто, кроме меня, не знает. Но мне кажется… Я почти уверен, что тяжелее, чем быть старшим братом для Тобирамы Сенджу, — это быть Тобирамой Сенджу. Когда ты Тобирама Сенджу, тебе нужно знать то, что в здравом уме стоит обходить десятой дорогой, нарваться на поцелуй с мужчиной, изобрести технику, чья мощь способна уничтожить мир, возможно? — Увести из-под носа лучшего друга старшего брата титул Хогаке… Хокаге? — помог ему Тобирама, негромко усмехнувшись. — И вот это тоже. Вскоре они открыли пятую бутылку саке, Тобирама пьянел понемногу, но теперь не от брата, а от саке. Голову дурманило алкоголем как никогда раньше, а это уже точно было из-за Хаширамы. Ему хотелось остановиться на пятой бутылке, возможно, даже и её не допивать, потому что его уносило вслед за братом куда-то, где он никогда не бывал. Там было много Хаширамы, Тобирама захлёбывался им, и было это до боли сладко. Так, что разум сносило напрочь. А ещё там были несмелые прикосновения к его лицу и волосам. Тобирама никогда себе подобного не позволял, а сейчас он хотел насладиться моментом, пока они были пьяны; пока всё, что происходило между ними сейчас, можно было оправдать алкоголем. Ведь они никогда не напивались вдвоём, и не стоило начинать. Хаширама сам был виноват, он был во всём виноват. И тогда, и сейчас, и всегда. Тобираме нещадно хотелось в это верить, и он мог бы заставить себя. А потом вспоминал, сколько сам доставил брату боли, и всё вставало на свои места. Два идиота от одной матери и отца. Одна кровь. Разве у него было хоть малейшее право верить в обратное? Но ему до боли хотелось верить, что идиотами они были только в голове Тобирамы, и то лишь потому, что они были пьяны. — Я иногда вспоминаю детство, когда смотрю на тебя, — голос Хаширамы проникал в уши, как через вакуум, искажался так, что Тобирама его едва мог узнать, лишь вспоминал тягучие слоги, что выдавали в Хашираме хмель. — Помнишь, как ты обжёг кожу до волдырей, пытаясь быть похожим на меня, когда я стал стремительно темнеть? Тобирама цокнул, спихнул голову брата на пол и тоже лёг. Он помнил, но не ожоги, а досаду от того, что кожа Хаширамы становилась, как манящая карамель, подстраивалась под климат родных мест, когда как кожа Тобирамы всегда была белой. Светлее, чем у любого бледнючего Учиха, сколько бы Тобирама времени на солнце не проводил. Каждый синяк, каждая маломальская царапина, каждая родинка на его теле выглядела, как благоухающий цветок. Тобираму это раздражало. — Или когда ты провалился под лёд, а я разбил до мяса кулаки, пытаясь спасти тебя? — Хаширама, казалось, не хотел останавливаться, но Тобирама поднял руку, нащупал его лицо и зажал рот ладонью. — Хватит трепаться, — собственный голос был тихим и низким, но Хаширама всё равно поднял на Тобираму взгляд. — У меня в голове такой сумбур, что я едва понимаю, что за слова ты выталкиваешь из своего пьяного рта. Он перевернулся набок и поймал взгляд брата своим, задержав зрительный контакт дольше, чем когда-либо за всю жизнь. Или же Тобираме просто так чувствовалось. Хаширама сгрёб его в охапку и подмял под себя, отчего Тобирама чувствовал щекой, как быстро билось его сердце. — Я просто хочу сказать, что помню каждый день, проведённый с тобой, пусть даже сейчас мы не так близки, как раньше. Тобираме хотелось колко усмехнуться и напомнить, если брат вдруг успел забыть, что сейчас, именно в данный момент, они были ближе, чем позволяли братские чувства. Между ними было лишь два слоя одежды, но это не помешало жару тела Хаширамы бесцеремонно объять Тобираму со всех сторон и довести до страшной духоты, как в самый жаркий день разгара лета. Хаширама, не переставая, ёрзал, пока не перевернулся на спину, утаскивая Тобираму вместе с собой, и тот не оказался крепко-накрепко прижат к неровно вздымающейся и опускающейся грудной клетке плечами сверху. Тобирама был мужчиной со здоровым и крепким телом, но когда Хаширама взвалил весь его вес на себя, то даже глазом не повёл, как будто был готов, как будто лежать с Тобирамой на груди было нормально, как будто он этого хотел. А может, и правда хотел напоить до чёртиков и утянуть в объятия, вывести на разговор и откровения. А может, ещё чего-то хотел, но опьянел раньше Тобирамы. Пока в один рывок не оказался над ним. Тобирама в первые секунды заблудился взглядом в ниспадающих на лицо волосах Хаширамы, исступленно хватаясь глазами то за рот, то за брови, то за подбородок брата. И отчаянно не знал, почему видеть их так близко к своему лицу было так невыносимо приятно. — Я хочу, чтобы ты остался со мной. Просто скажи, что и ты этого хочешь, и у меня снова не будет никаких «или». Рука самовольно вплелась в волосы брата. Тобирама не смог её остановить и с собой ничего не смог сделать, когда приподнялся на локте, пьяно и мокро целуя Хашираму в кривую улыбку. Бездумно, неожиданно даже для себя, поэтому, когда брат удивлённо ахнул в рот Тобираме, тот в нерешительности замер. Замер, потому что не знал, нужен ли был Хашираме этот поцелуй. Потому что не знал, нужен ли этот поцелуй был ему самому. Но руки брата бесцеремонно и вязко прошлись от колен к бёдрам, а следом одна из них шустро нырнула под водолазку, открывая бок. Тобирама задрожал, когда ладони Хаширамы, большие и горячие, сжались на его теле, одним рывком прижимая к себе. От саке мысли в голове мутнились. Едва ухватившись разумом за момент, когда Хаширама поцеловал в ответ, Тобирама упустил тот, когда брат оказался между его приглашающе раздвинутых ног и тёрся о его пах своим, тихо мыча в поцелуй. Тобирама был пьян, и Хаширама тоже, они были настолько пьяны, что позволили себе то, о чём в жизни не подумали бы даже. Тобирама запаленно, грудинно простонал, выгибаясь, когда Хаширама сомкнул зубы на его шее, словно голодный зверь, желающий растерзать свою добычу. Это отрезвило Тобираму, и он одним рывком сбросил брата с себя. А потом не решился поднять на него взгляд, лишь начал поправлять на себе одежду. На этот раз уже вздрогнул, почти задрожал, когда Хаширама коснулся его щеки ладонью и поднял голову вверх, заставив посмотреть на себя. Тобирама не хотел, чтобы Хаширама сейчас стал оправдываться, он не хотел, чтобы сейчас брат вообще что-то говорил. И он не стал, лишь обвил пальцы по подбородку к шее и прижал к груди. У Тобирамы заныло в сердце, он почувствовал боль, которая рвалась наружу. Он хотел обнять брата в ответ и замереть в его объятиях до утра. Ему так сильно хотелось, но здравый смысл, что не до конца пошатнулся под силой саке, просил этого не делать, не давать себе пустой надежды. Поэтому Тобирама не стал. Лишь про себя устало подумал, что, очевидно, достиг какой-то грани, раз поцелуи с Хаширамой не разбудили в нём столько тепла, сколько простые, как мир, объятия. Возможно, целоваться с Хаширамой стоило на трезвую голову. Возможно, Тобирама просто не ожидал этих поцелуев. Возможно. Но объятия с Хаширамой были до боли приятны. — Я люблю тебя, — едва слышно и с трудом понятно выдавил из себя Хаширама, кольцо его рук на шее стало плотнее, отчего Тобирама захотел от них избавиться. — Я хочу проводить с тобой время, хочу целовать тебя, хочу спать с тобой. Так сильно хочу. Тобирама перестал дышать, его плечи покрылись крупной дрожью, а мысли исчезли в раз, сделав голову настолько пустой, что он упустил момент, когда губы брата прижались к виску. Его прошибло на пот и ступор, лишь руки инстинктивно упёрлись в грудь Хаширамы, отталкивая от себя с такой силой, что брат отшатнулся назад и грузно упал на локти. Лицо его выглядело так, будто он всей душой не понимал, за что с ним так Тобирама. Возможно, всё так и было, но едва верилось, что он абсолютно ничего не понимал из того, что происходило. Его никто за язык не тянул, никто о чувствах не спрашивал, вся обстановка не располагала к разговору о любви и поцелуях. Он оттолкнул Хашираму, потому что находил это правильным, и непонимание в глазах брата не заставило его сердце ёкнуть. Хаширама продолжал говорить о какой-то любви, об упущенном времени и о том, что Тобирама был ему нужен. А Тобираме было больно, потому что он оказался слишком трезв, чтобы не воспринимать слова и действия брата всерьёз. Потому что он нужен был Хашираме только на пьяную голову. Потому что он так сильно ждал слов любви от Хаширамы, а получил неясные, оборванные, грязные фразы. Неужели лишь это он заслужил за всю свою преданность брату? Уйти сейчас было бы лучшим завершением совместного вечера. Тобирама колебался, не решаясь оставить брата в таком состоянии одного. Но Хаширама сам предложил разойтись по спальням, когда его немного отпустило. Тобирама не находил в себе сил оставаться рядом с Хаширамой. Ему было больно, но куда больнее ему было от осознания того, что брат так усердно изображал обыденность, когда их отношения пошатнулись. Тобирама мог списать это на возраст, ведь в детстве открыться кому-то оказалось в разы проще, чем когда они выросли. Но он для Хаширамы всегда был душой нараспашку, не таил секретов, всегда говорил начистоту и прямо, хоть это и было не всегда уместно. Неужели Хаширама мог думать о том, что Тобирама бы не смог разделить с ним мечту и цель о мире? Неужели доверял Тобираме меньше, чем Учихе? Неужели Тобирама не заслужил быть рядом с ним? Разве он был хуже Мадары хоть в чём-то? Тобираме было больно, и он откровенно не понимал, почему Хаширама не видел, сколько боли ему причинял; о чём он думал в момент, когда Тобирама выходил из себя без повода, лишь ощутив намёк на то, что для Хаширамы был кто-то не менее важен. Или даже важнее. Тобираме было больно, эта боль выливалась из него, как реки покидали своё русло во время дождей. Ему было больно, потому что Хаширама был только его братом, так сложилось. И лишь Тобираме повезло. Хаширама отдавал Тобираме всего себя, приучил к своей любви, ласке и вниманию, даже их мама от Хаширамы не получала столько нежности и заботы, сколько их свалилось на Тобираму. А потом просто взял и забрал, лишь по собственному желанию доставая из пыльного ящика и давая их Тобираме, как голодной собаке кость. Он сам был виноват в том, что обида Тобирамы росла и крепла. И сейчас, когда был нещадно пьян, Хаширама имел наглость играть с чувствами Тобирамы. Ему было больно, потому что брат пытался из кожи вон вылезти, но угодить каждому в Конохе, а для Тобирамы не решался в лишний раз на тёплое слово. Зато Мадару обмазывал ими с ног до головы, и от этого Тобираме тоже было больно. Тобирама не собирался жалеть о том, что ушёл. Лишь когда бумажная дверь в спальню Хаширамы неспешно закрывалась, ему захотелось подольше посмотреть на брата. Хотя бы на лишнюю секунду задержать взгляд на его лице. Но, отдёрнув себя, не позволил задержаться там и мгновения. Мысли играли с ним, заводили в суетливую, навязчивую идею, что Хашираме и без него было хорошо. И где-то посреди этой суеты соскальзывал в ту, что была ещё глубже. Хаширама его не избегал, Тобирама был уверен в этом, лишь нелепо уводил взгляд, нелепо улыбался, нелепо изображал дурака. А Тобирама ему послушно подыгрывал: делал вид, что губы Хаширамы не касались его рук, что не касались губ, а руки горячо и жадно не лезли под его одежду так, словно Хаширама всю жизнь этого хотел. Тобирама упорно делал вид, что ему было невдомёк, о какой такой любви говорил брат, хоть и немногим позже понимание его прошило насквозь: Хаширама видел в нём отнюдь не брата. Это лишило Тобираму возможности дышать, но совсем ненадолго, пока руки не затряслись и не потянулись к шее, смыкаясь вокруг. Тобираме до боли хотелось получить любви от Хаширамы. Хоть горстку любви от родного человека, и теперь она была перед ним, лишь руку протяни. Но Тобирама был уверен, что под понятием «любовь» он имел в виду нечто иное. Никакой грязи и пошлости, никакой близости с Хаширамой за закрытыми дверями без одежды. А потом снова задыхался, когда воспоминания ударяли по голове сильнее любой атаки: он ведь сам Хашираму поцеловал. Его никто на это не подталкивал, никто не заставлял. Это произошло потому, что Тобирама этого захотел. В тот момент, при тех обстоятельствах, с тем положением луны и при той скорости ветра Тобирама захотел поцеловать брата, и поцеловал. Он невольно прикоснулся к своим губам, которые стали гореть от воспоминаний. В памяти мелькнули сильные руки Хаширамы на бёдрах, и его глаза, в которых Тобирама так упорно в тот вечер пытался утонуть. Он бы нагло солгал, если бы сказал, что ему было неприятно. Себе он лгать не собирался, поэтому в первую очередь для себя принял, что целоваться с Хаширамой — приятно. Возможно, приятнее, чем с любым человеком, с которым Тобирама целовался до него. А ещё ему казалось, что остроту поцелую придавала вся его из ряда вон выходящесть. Действительно. Хаширама, который хотел целовать Тобираму в губы горячо и мокро, сжимая бока до тягучей истомы в паху, — Бутсума бы перевернулся в гробу, старейшины Сенджу бы поседели в ту же секунду, как узнали. Что о них говорить, если Тобирама места себе не мог найти, и от одной мысли о Хашираме его ломало. Так ломало, что в разговорах с Хаширамой выходило переходить лишь на неоправданную злость: — Мне кажется, было бы лучше, если бы на месте Конохи появилась огромная дыра, ведущая в ад, и ты с ушлёпком Мадарой провалились в неё в числе первых. Тобирама едва слышал, о чём спрашивал Хаширама, вроде бы о том, не стоило ли создать технику защитного купола над Конохой и доверить её самым преданным деревне кланам. Хаширама знал ответ: стоило. Тобирама вторую неделю работал над этой техникой, небрежно называя её «антивражеским зонтиком». В реалиях их жизни Хаширама был этим «антивражеским зонтиком», но Коноха должна была жить и после Хаширамы, поэтому защита для деревни была просто необходима. Хаширама знал ответ и всё равно спрашивал, и это выводило Тобираму из себя ещё больше. Хаширама напрягся, несмело улыбнувшись, прошёлся вдоль стола Хокаге к окну. Тобирама за этим же столом, не прекращая, ёрзал, и чувствовал себя так, будто у него в заднице была палка, не дающая нормально ни стоять, ни сидеть. Хаширама, казалось, думал так же. Он мягко коснулся плеча Тобирамы ладонью и прижался к нему со спины, уперевшись губами в затылок. Тобирама дёрнулся, порываясь встать, но брат лишь сильнее прижал его к спинке стула, а стул к своей груди. — Какого черта ты делаешь, дурень?! — Я просто подумал, что слишком давно не обнимал тебя, — промямлил Хаширама, не поднимая лица от волос. — Мне кажется, это нужно нам обоим. — Разве я похож на человека, которому нужны твои объятия? — Тобирама усмехнулся, но попытки сбросить с себя брата оставил. Тобираме было тяжело дышать. Воздух застревал за рёбрами, становился липким и вязким, заставляя дышать мелко и через раз, так, словно он задыхался. Он ощущал, что был на грани сознания, непонятное чувство заполняло то место, что люди привыкли называть душой. Это чувство не вызывало боли, но и не вызывало удовольствия. Оно было пустым и не имело никакой окраски, просто не давало Тобираме спокойно реагировать на Хашираму рядом, изводило до напряжения и раздражения. Хаширама ослабил кольцо рук лишь для того, чтобы потянуться за шляпой Хокаге, и, поцеловав напоследок в загривок, надеть её на Тобираму, а затем отошёл. — Второй Хокаге Тобирама Сенджу, — брат оценивающе задумался. — Звучит прекрасно, не находишь? — Джинчуурики, Хокаге? — Тобирама недовольно цокнул и встал, скидывая шляпу на стул, отчего Хаширама помрачнел. — Думаешь, мне недостаточно загонов из-за того, что мой брат — Хаширама Сенджу? Ты решил подкинуть ещё пару-другую поводов почувствовать себя ничтожеством? Я в эти игры не играю. — А в карты и сёги играешь? — Хаширама засмеялся взахлёб. Тобирама невольно задержал взгляд на его разинутом рте, тут же одёргивая себя, но всё же позволил улыбке появиться на своём лице на волнах звонкого смеха Хаширамы. Брат это тоже заметил, поэтому просиял. Тобираме хотелось уйти, потому что неясные чувства снова наполняли его тело. Непонятные мысли заполняли голову, назойливо дребезжа в голове, вселяя ужас и страх. Ему нужно было уйти, он точно знал, что нужно было. Но Хаширама дарил ему одну улыбку за другой и, казалось, совсем не помнил ночи, проведённой с ним рядом. Всех опрометчивых слов и действий, от которых Тобираму прожигало насквозь. — Лучше убей, чем я стану Хокаге. — Если я умру, то у тебя не будет выбора. Никто, кроме тебя, не заслуживает место Хокаге, по крайней мере пока, — Хаширама льстил, и делал это неумело. Но Тобирама оценил попытку, хоть и почувствовал новую волну раздражения, от которого пересохло в горле. Он в пару шагов прошёлся от стола до двери и, больше не произнеся и слова, вышел, надеясь оставить за закрытой дверью наедине с Хаширамой все свои переживания и чувства. Срубить их под самый корень расстоянием между ними в надежде, что руки перестанут трястись, а глаза перестанут смотреть на губы брата. Тобирама чувствовал злость, но куда ярче он чувствовал ненависть к своим ощущениям, которые даже определить не мог, потому что не испытывал ничего подобного раньше; ненависть к своим глазам, которые, не переставая, смотрели на губы Хаширамы, будто находили в этом свой смысл и суть; он ненавидил свои мысли, которые с новой силой напоминали о том, как всё же в объятиях Хаширамы ему было хорошо. Тобирама нашёл бы покой в объятиях Хаширамы, он точно знал это, потому что был там, и остаться ему нестерпимо хотелось. А ночью не мог уснуть, потому что ему снился один-единственный Хаширама. Всегда один Хаширама и изводил нелепыми словами о любви так естественно и натурально, что даже во сне Тобирама чувствовал на себе всю тяжесть его слов. Он боялся проснуться и увидеть Хашираму рядом, настолько близко, что от его вечно горячего тела обдало бы жаром кожу, словить на себе его затянутый желанием взгляд. Но ещё больше Тобирама боялся не найти повода отказать брату. Ведь в здравом уме и на здоровую голову он пытался придумать хотя бы один, но все они могли разбиться о настойчивость и нежность Хаширамы. Тобирама знал, что покорно поддался бы на его ласку. Знал, поэтому и боялся. Он мог оказаться не трезвее Хаширамы, он мог просто пропустить его слова мимо ушей. Но каждое из них отзывалось звоном в голове, разливалось тянущей, непрекращающейся болью, как глубокие, свежие раны. Хаширама настойчиво ждал его у ворот поместья Сенджу в первый день, когда Тобирама решил, что если держать проблему подальше от себя, она перестанет быть проблемой. Должно было наступить безразличие. Это не то, что Тобираме бы хотелось чувствовать к брату, но лучше так, чем засыпать и просыпаться с мыслями о его губах. В тот день Тобирама, лишь почувствовав чакру Хаширамы у ворот, решил провести ночь в борделе. Он выбрал самую дорогую юдзё — светловолосую и голубоглазую, с прозрачной белой кожей, так чертовски не похожую на Хашираму. И так самозабвенно втрахивал её в татами, что на время даже забыл о тонких, манящих губах брата. А на следующее утро в резиденции Хокаге не мог найти себе место от того, что Хаширама снова был рядом, снова осторожно и неуверенно осыпал своим вниманием и прикосновениями. Словно знал, что это доводило Тобираму до какой-то крайности чувств и мыслей. — Ты ведёшь себя так, словно между нами произошло то, о чём я не знаю, — голос Хаширамы бил по натянутым до предела нервам. — Скажи, что я не так делаю, и я обязательно это исправлю. Тобирама упорно молчал, даже когда брат выходил из себя. Его чакра от переизбытка одного-единственного чувства шатала стены резиденции, холодным, острым ветром мелко раздирала Тобираме кожу на лице. — Разве я так много прошу? Расскажи, что случилось?! — Хаширама даже не пытался изобразить сдержанность и спокойствие, и в первый раз, когда с губ Тобирама сорвалось ровное «Всё нормально», его кулак с огромной силой ударился о стену чуть за его скулой, смяная под собой дерево. В глазах Хаширамы кипели злость и ярость, но губы то и дело вымученно изгибались. Тобирама знал этот изгиб — брат им просил пощады. Тобирама точно знал, ради чего жил и сражался, он делал это не ради клана, Конохи или мира. Тобирама сражался ради Хаширамы. Но иногда (только иногда) Хаширама делал всё, чтобы Тобираме было невыносимо жить и сражаться и ради него. Брат просто делал шаг, казалось, что шаг ближе, но Тобирама отходил на два: инстинкт самозащиты, который неистово кричал, что Хаширама был опасен. Тобирама знал, что брат был искусным, сильным, решительным воином, но в первую очередь он был его старшим братом. Головой он это понимал. Хаширама бы не причинил ему вреда, как бы сильно Тобираме ни хотелось его вывести из себя. Но оттачиваемое с раннего детства чувство опасности, которое у Тобирамы, как у очень чувствительного сенсора, говорило о том, что Хашираму стоило бояться. Необязательно смерти или увечий от его рук. Скорее физической близости, поцелуев, его губ и рук на тех частях тела, где им было совсем не место. Но от него не исходило даже намёка на близость, лишь быстрые касания то к плечам, то к волосам, а иногда он касался лица пальцами, отчего Тобирама чувствовал жар. Тобираме казалось, что клоун среди братьев Сенджу был лишь один, и был им отнюдь не Хаширама. Тобираму выворачивало костями наружу, и он не знал, почему так близко и серьёзно воспринял слова брата, потому что брат выглядел так, будто ему было нормально находиться рядом, говорить, смеяться, ждать слов в ответ. Тобираму это ломало. Когда в день после очередной утренней ссоры в голове не зародилась простая в своей очевидности мысль: если того вечера бы не было, то и неясных чувств бы не было. Не было бы всего, что изматывало душу и разум раз за разом. Тобирама знал один клан, и знал, в каком селении они жили после создания скрытых деревень. Сунагакуре нравилась Тобираме своим нравом: непокорная и властная, непоколебимая в своих решениях и поступках. Тобирама считал, что этого не хватало Конохе — корня, идеи, что связала бы разные кланы и сделала их в первую очередь жителями Конохи. У Казекаге плохо получалось обуздать не более покорные кланы, чем сама деревня, потому что у него не было узды. Были деньги, сила, власть, а узды не было. А еще было непомерное желание сделать с имеющимися реалиями мира шиноби хоть что-то и это тоже заслуживало уважения. Тобирама не удивился, что клан Моа поселился именно в Песках. Где же ещё клану с подобной техникой прятать свои тайны, как не в стране, которая раскалённым песком и солнцем готова с первого километра пошатнуть некрепкий разум путника. Тобирама хотел попасться главе деревни, поговорить с глазу на глаз. Зная любовь Казекаге к реликвиям и Райтону, он взял с собой Райджин, но Кен, чтобы иметь козырь в рукаве. Шиноби Песка поймали Тобираму ещё на пути в деревню, хоть и не узнали в нём младшего брата Хокаге. А Казекаге узнал, не позволил даже рта открыть, лишь руки сомкнул на горле, швыряя в тёмную комнатку под землёй. А потом самолично начал бить с таким задором, что Тобирама захлёбывался кровью. — Неужели Хокаге настолько глуп, чтобы посылать тебя в Сунагакуре одного? — старик выхаживал перед Тобирамой, угрожающе теребя пальцем острие куная. Тобирама усмехнулся, прикрывая глаза. Ему нравилось позволять Казекаге думать, что всё шло по его плану и было под его контролем. Тобирама сплюнул слюну, смешанную с кровью, к ногам главы деревни, отчего тот брезгливо отшатнулся, а потом отвёл назад кулак и прошёлся им по лицу Тобирамы. — Отвечай, ублюдок, что ты тут забыл? Казекаге поднялся, взял в руки Райджин но Кен и осматривал его так внимательно, что Тобирама нет-нет, да отдалённо чувствовал ревность. В действительности этот меч был продолжением его руки, а его рука давала мечу жизнь, они взаимодополняли друг друга, а Казекаге нагло и бесцеремонно вторгался в их идеально отлаженные отношения. На секунду Тобираме хотелось отойти от плана и показать, насколько хорош Райджин в руках искусного мастера Райтона, когда в его владельце много чакры, а в мече заперта сама молния. — Он так хорош, как о нём говорят, а, Сенджу? Где ты его нашёл? Какого это — приручить молнию? — старик Казекаге поднёс острие меча к своему лицу, и железо своенравно дёрнулось молнией в его руках, отчего он выронил меч на пол, испугавшись. Тобирама не смог сдержать усмешки. Казекаге бездумно трогал Райджин, и ему, казалось, было невдомёк, что мечи, подобные этому, имели характер. — Не дурно, — честно признался Тобирама. — Я действовал не от имени Хокаге, Конохи или Сенджу. Я здесь потому, что сам этого захотел. Глава деревни поднял меч и приставил его к груди Тобирамы, чуть надавив. Под водолазкой наверняка набирал цвета и креп красный след, и он опустился грудью на меч сильнее, чтобы этот след превратился в неглубокую рану. — Почему ты захотел быть здесь? Тобирама отклонился чуть назад и сильнее насадился грудью на меч, уверенно решив, что он будет собирать шрамы, оставленные Каге. Казекаге был первым, и он должен быть этим польщён. — Потому что только тут есть то, что мне очень нужно. Если ты мне это не отдашь, то я заберу силой, — Тобирама умел запугивать, но Казекаге даже глазом не повёл, лишь убрал меч, бережно положив его на стол позади себя. А когда снова повернулся, то опустился к Тобираме, схватив за загривок, и потянул вниз, заставляя посмотреть на себя. — А что ты можешь предложить взамен? — Было бы уместно для начала узнать, что мне от тебя нужно. — Что же? — Техника. Я видел её лишь раз однажды, — объяснил Тобирама, дёрнувшись, но Казекаге лишь сильнее сжал руку в его волосах. — Она позволяет манипулировать воспоминаниями. Делать несуществующие реальными, а существующие стирать до основания, будто их никогда и не было. Хватка в волосах ослабла, Тобирама расценил это как интерес, поэтому дёрнулся повторно и, не почувствовав сопротивления, освободился и сел. — Никогда не слышал о подобном, — Казекаге тоже сел, задумавшись. — Я не слышал, я видел. И этой техникой владеет лишь клан Моа. — Тобирама вытянул ноги вперёд, и откинулся спиной на стену, почти ложась. Если бы Казекаге знал его чуть лучше, то услышал бы нетерпение в его голосе. Но Казекаге его не знал и узнавать не собирался, и Тобирама был этому рад. — Давай так: ты достаёшь мне рецепт, а я взамен отдам тебе Райджин но Кен с подробной инструкцией к использованию? — Я ведь могу просто забрать его у тебя. — Не можешь ведь. Казекаге медлил, Тобирама читал в его движениях недоверие и считал это правильным поступком старика за всё своё пребывание в деревне Песка. — Моа, значит? — он сгорбился, кинул на Тобираму быстрый взгляд. — И как я добуду эту технику? — Укради, отними, выпроси слезами и обещаниями. Мне плевать, как ты это сделаешь, — а потом вспомнил, что Бутсума рассказывал как-то, что клан Моа любил празднества в свою честь. Он вытянул ноги, ломанно потянувшись, и осмотрел Казекаге долгим, пустым взглядом, после чего продолжил: — Устройте праздник и пригласите главу клана на рюмку саке. И вспомнил зачем-то о том, к чему привела его последняя пьянка, уверенно решив, что больше ему пить не стоит. Через несколько дней был праздник Полной Луны. Не многие шиноби праздновали что-то настолько мелкое, но Казекаге очень хотел Райджин но Кен, поэтому радостно сообщил жителям Песка о празднестве и ужине в кругу глав самых уважаемых и почитаемых кланов. Клан Моа он пригласил в числе первых. Тобираме понравилось быть гостем в деревне, скрытой в Песках, нежели пленником. Юдзё здесь были до боли хороши, и вечером, размякшему от жара сенто в компании Казекаге и пары его близких войнов, Тобираме не хотелось изображать из себя приличного человека. — Как по мне, лучше стать владельцем борделя, чем Каге, — его лицо тронула короткая усмешка, а Казекаге её подхватил. — С чего бы? — Шлюхи не горят и за их лоно никто не начнёт войну. Тобирама откинул голову и поставил локти на бортик сенто. Ему было легко в компании едва знакомых людей, ведущих речи о юдзё. По внутренним ощущениям это было очень похоже на их общение с Хаширамой когда-то давно, но им не было. — Смотря, какое лоно, Сенджу, — Казекаге засмеялся, отчего по воде прошла едва заметная дрожь. — За одну сладкую промежность шлюхи я чуть не отдал ногу. — Похоже, она была очень хороша. — Лучше, чем любая из тех, которых ты пробовал. До сих пор ношу напоминание о ней от колена до стопы. — а следом шлёпнул себя по ноге под водой. Тобирама был готов поспорить. Ему было двадцать два года. И каждый свой день рождения, начиная с шестнадцати, он дарил себе лучшую юдзё борделя. При серьёзных ссорах с Хаширамой он спускал на юдзё и саке все деньги, а с Хаширамой он ссорился часто. Настолько часто, что денег временами не хватало. У шиноби было мало развлечений, и секс был одним из них, хоть и для Тобирамы иногда это было слишком дорого. Тока говорила: «Хочешь за так? Заведи жену». Но он завёл брата Хокаге, и все бордели страны Огня стали принимать его как дорогого гостя. Но это не шрам от колена до стопы, поэтому Тобираме сказать было нечего. — Вы шрамы от шлюхи носите, словно высокие титулы? — Тобирама цокнул и согнулся, опуская руки в воду. Казекаге недовольно хмыкнул. Тобирама видел, что он эти слова воспринял, как вызов, но виду не подал, лишь непринуждённо вытянулся вперёд по сенто и посмотрел прямо. — Как напоминание держать ухо востро, даже когда твой член по самые яйца во рту красотки. Тобирама не знал, почему этот рассказ заставлял Казекаге гордиться собой. Он хотел уже было что-то сказать, но сбоку рядом присел молодой мужчина. Волосы его были чёрные, как и глаза, лишь кожа белая, а тонкие губы отдавали синевой. Тобирама бы подумал, что это был Учиха, чем чёрт не шутил, или может, Хаширама пустился на его поиски. Но это был не Учиха. Тобирама впервые чувствовал чакру, подобную этой. — Простите, я немного опоздал, — этот молодой мужчина неторопливо прошёлся взглядом по лицам шиноби, сидящих в сенто, и остановил его лишь тогда, когда встретился глазами с Тобирамой. — А ты, наверное, тот самый Сенджу? Я слышал, ты за десять секунд складываешь все сорок четыре печати водяного дракона. Потрясающая скорость. — А вы… — Тобирама неожиданно потерял мысль, когда мужчина слабо улыбнулся. — Кто? — Кокори Моа, — он снова улыбнулся, но уже сильнее, отчего Тобирама невольно замер и сосредоточился. Чакра Кокори была невесомой и прозрачной, будто его душу ничего не тяготило, будто он не знал сражений и потерь; чистой, мягкой и нежной, словно чуть прохладный ветер в жаркий день. Тобираме хотелось дольше чувствовать её. — Ты наполнен страхом и обидой до краёв, и они мешают тебе жить, — просто и непринуждённо произнёс Моа. Его слова казались эхом на фоне смеха Казекаге. — Ты пришёл в Песок один, не говоришь ничего от лица своего братца, не ведёшь с Казекаге переговоров. Я знаю, зачем ты здесь. Тобирама чувствовал напряжение, а ещё ему хотелось стереть с лица Кокори мягкую улыбку, которая придавала его словам остроту. — Так зачем же? — Ты хочешь избавиться от воспоминания, которое эти чувства вызывает, — он наклонился чуть ближе. — Но для того, чтобы у тебя был шанс, одного воспоминания недостаточно. Когда дерево начинает гнить, его нужно рубить под корень. Тобираму бросило в холод, он почувствовал дрожь, а ещё страх, который заполнил его разом в ту же секунду. Нет, он не мог. Не мог же, правда? Не мог вычеркнуть из своей памяти Хашираму без остатка, перечеркнуть их общее детство, которое сделало из второго сына Бутсумы Сенджу Тобираму. Не мог, потому что вся его жизнь с самого рождения была наполнена Хаширамой, где он был рядом каждый день, каждый час; где они делили один футон, одну еду, одних врагов на двоих. Вся его жизнь состояла из Хаширамы Сенджу. И он просто не мог. — Нет, это не по мне. — Тогда и я ничем не смогу помочь. А немногим позже, когда хлипкие руки Кокори жадно хватались за шею, а рот приоткрывался в глубоком, низком стоне, Тобираме думалось, что руки этого Моа не были похожи на руки Хаширамы; что губы были слишком тонкие. И он весь так чертовски не был похож на Хашираму. Тобирама был этому рад до ярости в сжатых на чужих бёдрах руках и собственных грудных запаленных стонов. Чакра девятихвостого демона — основа техники. Того самого демона, которого Мудрец Шести Путей сделал луной. Тобирама не хотел знать, откуда у Моа его чакра, потому что каждый второй клан так или иначе имел родство с Мудрецом. Они действовали только вместе — чакра девятихвостого, управляемая техникой клана Моа, стирала воспоминания как какие-то определённые, так и абсолютно все напрочь. — Я рассказал тебе это лишь потому, что ты выглядишь добрым человеком. — Определять доброту на глаз — ещё одна исключительная способность твоего клана, — язвил Тобирама после того, как решил, что если нужна чакра девятихвостого демона, то это будет чакра Курамы. Не то чтобы Тобирама не любил невесту брата, просто ей не повезло связаться не с той семейкой. И он даже близко не жалел, что не стал джинчуурики, когда Хаширама предлагал, нет. Просто если Тобирама решится, то последний день с воспоминаниями о Хашираме он хотел бы провести рядом с Хаширамой. Наверняка в этот день будет трещать металл, наверняка вода будет биться о дерево. А дерево о воду? Хаширама обещал защищать, а если бы Тобирама стал угрозой? Тобирама знал ответ, снова об этом думал. Хаширама взял под свой контроль все пять стихий, возвёл в абсолют стихию дерева, смог запечатать каждого хвостатого демона, звался Богом Шиноби, сильнейшим из сильнейших. Вот только справиться с Тобирамой он не мог, никогда не мог, хоть и знал, что подход к нему прост и незатейлив: просто бери и агрессивно проявляй любовь и заботу, ударь, если сильно понесло грязный рот. Возможно, тогда бы и Тобирама не принимал его чувства так агрессивно. — Ладно, ладно. Казекаге мне щедро заплатил, — Кокори привстал, натягивая на себя штаны, а потом в нерешительности добавил: — Можешь осуждать меня за это. — То, что ты любишь деньги больше, чем свой клан, — это только твоя ноша. Ещё день он провел в деревне Песка, где погряз в собственных противоречиях. Его голова понимала, что это поможет. Сердце же отчаянно хотело отказаться от этой затеи, выбросить из головы мысль, что он мог стереть из своей жизни Хашираму. Это было слишком аморально, лицемерно и подло, а ещё Тобирама просто боялся лишиться этих воспоминаний. Самое яркое из них всегда всплывало в памяти: поле недалеко от селения Сенджу в Хи Но Куни, Хаширама с охапкой мелких диких яблок, горький запах цветов, игриво щекочущий ноздри. Первый не поганый день после смерти матери, когда Тобираме до дрожи не хотелось вскрыть череп Таджиме Учихе или себе. Хаширама жонглировал яблоками, смеялся с дуру и говорил-говорил-говорил так долго и быстро, что под его лепет Тобираме захотелось смеяться. А потом получил самые долгие и крепкие объятия от брата. Тобирама дорожил этим воспоминанием, потому что тогда, рядом с Хаширамой, ему снова захотелось жить. Он продолжил жить ради Хаширамы. И жил до сих пор только ради него. Потому что Хаширама заслуживал того, чтобы ради него жили, чтобы ради него умирали и совершали безумные поступки. Тобирама прожил плечом к плечу с этим человеком всю жизнь и точно знал, что он этого заслужил. Своей верой и честью. И если бы Хаширама хоть раз позволил Тобираме утонуть в своей любви, то он бы тоже был готов ради него и на смерть, и на безумие. Лишь один-единственный раз бы выложил всё начистоту. Какой бы ни была поганой и гадкой эта правда, Тобирама бы нашёл в себе силы принять её до последней крупицы. Будь то Мадара Учиха, который Хашираме важнее деревни и клана, будь то Мито Узумаке, которую Хаширама не любил, лишь принял решение совета. А, может быть, и Тобирама Сенджу, который вызывал в нём неоднозначные чувства. Хаширама наверняка не подозревал, что сам вызывал в Тобираме не самые ясные и понятные чувства. Но лишь одно имело значение: Тобирама, не колебаясь, принял бы от Хаширамы любые из них. Хаширама ему не доверял. Хаширама его боялся. Поэтому Тобирама решился. Он вернулся в Коноху, когда солнце достигло середины неба. Брат был далеко от поместья Узумаке, а Мито говорила с ним так, будто инстинкты внутри не говорили держаться от него подальше. — Хокаге сказал, что вы отправились на длительное задание. Вы быстро вернулись, — она улыбнулась и махнула головой в знак приветствия. — Он ведь ваш будущий муж, почему вы не зовёте его по имени? — Тобирама чувствовал спокойствие и знал, что делать. Ему было достаточно пару хвостов, чтобы техника сработала, поэтому он не стал медлить. — Позвольте кое-что показать вам. Мито тоже не колебалась, уверенно вложила свою руку в открытую ладонь Тобирамы, лишь притихла, когда хирайшингири переместил их в песчаную пустошь на границе стран Огня и Песка. — Что вам от меня нужно? — ни капли страха, лишь стойкость, уверенность и готовность постоять за себя. — От вас — ничего, а от Курамы — немного чакры. Самую малость, вы даже не почувствуете, — Тобирама усмехнулся, когда Мито достала из запаха кимоно кунай. — Хокаге… — Хаширама тебе не поможет, нет… Тобирама не успел закончить мысль: сюрикен пролетел возле лица в опасной близости, а Мито бросилась в атаку, складывая печати. — Стихия земли: зыбучие пески, — голос её отозвался эхом, а земля под ногами поплыла, как вода, затягивая Тобираму в себя. Стены воды, вызванные техникой Тобирамы, с неистовой силой надвигались на Мито, а техника земли приковала её ноги к земле. Когда стены воды сошлись и разлились по песчаной пустыне, Мито оказалась в их центре. Курама рвался наружу. Её зрачки уменьшились, подбородок вытянулся, а тело покрылось оранжево-красной чакрой. — Какого чёрта ты делаешь, Сенджу?! Мито была в ярости, Тобирама впервые видел её такой. — Я делаю это не ради него, а ради себя. Я всегда и всё делал ради него, но не получал ничего взамен. Настало время прекратить заниматься ерундой. — Послушай, Тобирама, — Мито тряслась, её кимоно неторопливо разъедала чакра Курамы вместе с кожей и контролем над своим телом. Тобирама смотрел, как кусочек белой ткани поднялся вверх и его унесло порывом ветра. Ему нужно было сосредоточиться. — Я знаю, что ничего не бывает просто так и отношения — это всегда тяжело, особенно если это твои отношения с Хаширамой. Но он так любит тебя. И то, что ты сейчас делаешь, разобьёт ему сердце. — Так же, как он разбил когда-то моё, — Тобирама усмехнулся, Мито не понимала, что он чувствовал. Он сам не понимал, что чувствовал, и это пугало страшнее любого врага. — Отвечать гадостью на гадость как-то по-детски, — Мито тоже усмехнулась. — Ты не имеешь права пренебрегать его чувствами, когда он всего себя отдаёт деревне. Он пытается помочь каждому человеку в нашем новом доме, он не спит ночами, пытаясь сделать этот дом лучше. А ты лицемерно идёшь на поводу дерьма в своей голове, создавая ему ещё больше проблем. Ты не заслуживаешь его! — последние слова она в ярости прокричала, делая уверенные шаги навстречу Тобираме. Мито была умна, красива, красноречива. И Тобирама понятия не имел, почему Хаширама её не любил. Хаширама определённо что-то делал не так, чем ломал жизнь себе, Тобираме и Мито. И если у Тобирамы есть шанс вырваться, то он им воспользуется. — Именно поэтому я и здесь. Её техника ветра пронзила плечо, Тобирама зашипел и позволил отбросить себя за шкирку на добрые пять метров. А когда затормозил коленом о песок, то сложил печати. Под Мито торопливо полукругом вырисовывались символы, и когда последний из них стал виден, она упала на колени и в ярости закричала. Появился второй хвост. Техника впитывала в себя чакру Курамы, символы становились ярче, обретали красноватый цвет. А Мито выглядела так, словно её вывернули наизнанку: она кричала, рычала, билась о землю кулаками, кидалась из стороны в сторону. Тобирама знал, что происходило какое-то безумие. Лишь спустя время, когда Мито, слабая и обессиленная, упала на землю, он сложил печать. Одну, вторую, и когда осталась лишь одна, он замер, не решаясь. Просто замер и не чувствовал абсолютно ничего. Ни страха, ни разочарования, ни жалости, лишь плечо слабо ныло от удара Мито. Лишь одна печать — и ему стало бы легче, всего одна печать — и все обиды и разочарования из-за Хаширамы оставили бы его навсегда. Он бы никогда не вспомнил о его поцелуях и губах. Пустота заполнила его тело, а звон — уши, чужой голос казался бредом. Лишь когда руки Хаширамы яростно и уверенно сомкнулись вокруг плеч, сваливая на землю, Тобирама пришёл в себя. Первой мыслью было сложить эту последнюю чёртову печать, второй: оттолкнуть брата. А потом все мысли пропали напрочь: Хаширама взял его лицо в ладони и поцеловал. Тобирама не дышал и не моргал, ничего не слышал и не видел, кроме лица брата, чьи губы шевелились. Он что-то говорил, и Тобираме пришлось приложить усилие, чтобы услышать его. — … Я так боялся открыться тебе, что постоянно отталкивал, — слышать голос брата было приятно. — Ведь я… Я — конченый идиот, который решил, что держать тебя подальше от себя будет отличным выходом. Но я и подумать не мог, что сделаю тебе этим больно. Я только и делал, что причинял тебе боль из-за своего страха. Но когда ты ушёл, до меня дошло, что ты должен знать правду, потому что будет лучше, если ты оттолкнешь меня из-за неё, а не из-за лжи, — он колебался, прижимался к щеке лбом, нервно хватаясь за плечи Тобирамы, и кусал губу, не зная, с чего начать правду. Рука Тобирамы была зажата между их телами, он мог просто поднять два пальца вверх и закончить на этом, но поцелуй Хаширамы заставил его сердце биться, губы гореть, а от объятий было так хорошо, что Тобирама был готов зарыдать. Он хотел поднять два пальца и закончить дело, но тело не слушалось, поддавалось на нежность с Хаширамой. — Я люблю тебя… — голос Хаширамы был почти беззвучным. — Я знаю, — Тобирама дёрнулся, сбрасывая голову брата со щеки, и поймал его лоб своим. — Ты говорил мне об этом, когда мы пили в последний раз, ты целовал меня и трогал, говоря всякую грязь. Тобирама врал Хашираме, а ещё он врал себе, потому что это он поцеловал брата. Первый поцеловал. Он сделал это, потому что хотел. И сейчас, сидя в его объятиях, Тобираме снова хотелось поцеловать брата. Он ненавидел себя за это. — И что ты обо всём этом думаешь? — слова на выдохе прямо в губы, отчего по телу Тобирамы прошлась мелкая дрожь. — Я думаю, что хочу тебя поцеловать, — он честно признался. Голос сорвался на дрожь, Тобирама слышал, как из него сочился ужас и страх. — Но ведь так не должно быть. Я не должен этого хотеть. — Кто сказал? — Хаширама улыбался, и от этой улыбки у Тобирамы ныло в груди. — Кто решил, что я и ты не можем любить того, кого хотим мы? Кто придумал, что самого дорогого и близкого человека в моей жизни я не могу хотеть целовать? Почему я должен слушать других людей, если я могу слушать своё сердце, которое говорит мне лишь о том, что без тебя рядом мне не нужен ни мир, ни деревня, потому что одной из главных целей их создания было защитить тебя? Ответь мне, почему? Тобирама то давился воздухом, то не мог вдохнуть. Пальцы нервно сжались на водолазке брата, руки тряслись, мысли не желали думаться: то налетали роем, то пропадали вовсе, и Тобирама не мог ухватиться ни за одну из них. — Я хочу, чтобы у нас был шанс. И только от тебя зависит, останешься ли ты со мной до последнего вздоха или закончишь технику и лишишь нас обоих покоя, — он отстранился, взял руки Тобирамы в свои и прижался ртом к костяшкам пальцев, вымученно закрыв глаза. — Я не смогу с этим жить, и знаю, что ты не сможешь жить без нашего общего прошлого. Я хочу, чтобы ты вернулся со мной в Коноху… — Я причинил вред Мито… — Тобирама дёрнулся, отстраняясь, но Хаширама притянул его обратно к себе, тяжело схватив за плечи ладонями. — Она найдёт в себе силы простить тебя. — Я хотел избавиться от тебя в моей жизни и в голове! — Мне плевать! — Я предал тебя! — Это не имеет значения! Это оказалось последней каплей. Тобирама склонился к ногам брата и вымученно простонал, будто его пронзило насквозь. Пустота внутри обретала цвет. Оголтелая обида и нездоровая ревность в своих крайностях имели одно лицо, но при близком рассмотрении оказались так далеки от обиды и ревности, а были чем-то иным. Сейчас, в объятиях Хаширамы, когда брат вскрыл свои чувства, как гнойную рану, Тобирама стал их немного понимать. Это были желание и страх. Желание быть рядом и страх того, что Хашираме это не нужно. Руки Тобирамы мелко дрожали, но это не помешало ему потянуться к шее брата и обнять. Облегчённый выдох сорвался с губ случайно, но это не остановило Хашираму от короткой улыбки. Его ладони нерешительно и несмело лежали на пояснице, и в них Тобирама тоже чувствовал дрожь. — Однажды я смотрел на тебя… — Хаширама тихо шептал над ухом. — Смотрел, смотрел и смотрел, пока не взбрела в голову ужаснувшая меня тогда мысль: здорово, наверное, трогать тебя руками и губами. Ведь ты такой тонкий, гибкий и красивый. Потом я стал думать о том, что мне наверняка бы понравилось тебя целовать… Знаешь, так, чтобы губы покраснели и опухли. Вскоре я не мог скрыться от мыслей о тебе ни в жизни, ни во сне. А ты всегда был рядом, не подозревая, что происходит в моей голове. — Ты мог бы просто рассказать, я бы понял тебя, — Тобирама сжал руки на шее брата сильнее. Слух раздирало биение своего и чужого сердца, он чувствовал волнение. — Нам обоим стало бы проще. — Мне было шестнадцать, и я был безнадёжно влюблён в своего младшего брата, — Хаширама нервно усмехнулся, будто собственные слова причинили ему боль. — Мне было страшно, как никогда раньше. — А потом тебе было двадцать пять, и тебе всё ещё было страшно? — Тобирама подхватил его усмешку, ослабив руки, и дёрнулся, садясь и подминая под себя ноги. — Ты мог бы сказать мне в любой момент, и каждый из них был бы подходящим. Потому что я готов на всё ради тебя. Я готов сражаться за тебя, я готов умереть за тебя. — Но это не… Голос Тобирамы сорвался на вскрик: — Это не то же самое, что лечь с тобой в одну постель, да?! Но ведь чувства и с меньшего начинались, — он выдохнул, приводя мысли в порядок, и попытался сосредоточиться, закрыв глаза на секунды и позволяя себе глубоко вдохнуть солоноватый запах брата. — Не скажу, что сейчас я люблю тебя так, как тебе бы этого хотелось, но я мог бы попробовать. Мне не были противны твои поцелуи и прикосновения, я сам временами хотел их получить, но я ни черта не понимаю, что чувствую к тебе. — Ты должен дать слово, что дашь нам шанс, — Хаширама взял лицо Тобирамы в ладони, прижимая губы ко лбу, — ты обещаешь, что мы попробуем? *** «Казекаге — старый, усатый дьявол», — думал Тобирама, когда был рад вернуться в Коноху. Хаширама рассказал, что старик послал весть о неожиданном госте сразу, как Тобирама переступил порог Песка, а следом ещё одну о том, что Тобираме нужна была техника контроля памяти. Тогда Тобирама был рад, что он не житель деревни Песка и что он в Песок больше ни ногой без большой нужды. А сам Хаширама после этой вести внимательно следил за Мито, и всё это было похоже на какой-то цирк. — О чём ты говорил с Казекаге? — ненавязчиво спросил Хаширама, когда день подходил к концу, а в резиденции Хокаге остались они вдвоём. Работы было столько, что Тобирама не собирался уходить, пока они не разгребут хотя бы половину. А ещё ему хотелось побыть наедине с братом. — Я вбрасывал ему факты, которые на деле не проверить. Тобирама чувствовал себя спокойно и уютно, сидя в кресле Хокаге, за рабочим столом Хокаге, с Хокаге, который мельтешил перед глазами тут и там. И даже когда он подошёл сзади, обнял за плечи, сгибаясь в спине, и поцеловал в позвонки на шее. Тобирама всё равно чувствовал себя спокойно. Он лишь запрокинул руку назад, вплетая пальцы в волосы брата, и сильнее прижал его голову к себе. — Дай мне хотя бы один из них, сейчас же, — игривый голос над ухом и выдох, который обжёг кожу, а после поцелуй в шею, от которого не получилось сдержать короткого, низкого стона. Хаширама улыбнулся в поцелуй, а Тобирама дёрнулся, но так слабо, что брат лишь хохотнул на эту позорную попытку и зарылся лицом в его волосы. — Ну, я сказал, что у Хокаге маленький член. Хаширама изошёлся на низкий недовольный вдох, одними губами прошептав: «Ну это же не правда», и обиженно отвернулся. Тобирама почувствовал лёгкость в плечах. Так лучше. Он встал, подошёл к брату сзади и положил голову к нему на спину. — Ещё я рассказал, что ты почти засунул в рот тарелку из-под рамэна. — Вообще-то, это полезный навык! — Точно! Если ты не сможешь победить врага, то ты его сожрешь, — Тобирама нырнул между рук брата, что лежали на подоконнике, и оказался перед ним лицом. Тобираме хотелось поцеловать Хашираму, и он знал, что Хаширама тоже этого хотел. Руки брата ненавязчиво и плавно легли на бёдра, а Тобирама свои опустил ему на плечи и выжидающе провёл языком по нижней губе. Тобирама немного наклонился, Хаширама быстрее задышал и закрыл глаза от нетерпения, его руки на бёдрах нервно сжались. Тобираме нравилось быть с ним так близко и тесно, поэтому он прижался к брату ещё сильнее, впечатываясь своим телом в его, и нырнул рукой между запахом кимоно к поясу фундоши. — А теперь серьёзно: покажешь мне родинку на своём члене? Хаширама выпрямился и ахнул, подавшись бёдрами навстречу руке. — А ты мне ту, что у тебя между булок?