Tenebrae

      Кирилл замирает перед стойкой с пластиковыми контейнерами, смотрит то ли на них, то ли сквозь них. Залипает. Андрей просто написал ему утром – ну, как утром, в без пятнадцати час, но Кирилла это сообщение разбудило. Написал, что заболел, что лежит с температурой и больным горлом, что сопли до колен, и ему так херово, что гулять они точно не пойдут в ближайшие дня три, и что он сейчас наберется сил и все-таки дойдет и насыпет еды Мусе, чтобы она не голодала и кормила малявок. А Кирилл ответил, сонно и не особо осознанно, чтобы Андрей лежал, пил чай и никуда не ходил. Он приедет и покормит всех.       И вот стоит теперь, в корзинке лежит замороженная курица, капает, наверное, на скользкий кафельный пол супермаркета, потому что Кирилл не знает, сколько он уже смотрит на эти несчастные контейнеры, пытаясь понять, какой из них лучше подойдет для того, чтобы отвезти литр бульона на другой конец города.       Наконец, он почти злобно кидает какую-то пластмасску в корзину, долбоеб потому что, какая вообще разница, в чем везти, надо просто приготовить суп поскорее и поехать, а сердце стучит так отчаянно, что Кириллу кажется, будто все в этом блядском магазине слышат, как оно колотится и пытается вырваться наружу. Злобно расплачивается на кассе – да, нужен пакет, нет, не собирает наклейки, нет, ему не нужен этот несчастный прилипала – он что, похож на человека, который собирает прилипал? У которого есть дети?       Он похож на человека, который влюбился, и не знает, что делать с этой любовью, переполняющей его. Даже хорошо, что никто этого не замечает.       Бульон Кирилл старается варить не злобно, а с той самой любовью – бабушка научила, что еда впитывает эмоции готовящего. И все равно думает о том, что злится: злится на продавца в Перекрестке, злится на протекшую липкой холодной водой курицу и на лук, который заставил его пустить пару слезинок и пошмыгать носом, когда Кирилл его чистил. Злится на себя – за то, что злится из-за ерунды и за то, что чувствует себя таким уязвимым и жалким в приливе сонной заботливости к парню, с которым они познакомились пару недель назад.       Успокаивает он себя тем, что Андрей не возражает против их общений: наоборот, как будто сам идет навстречу. Но какова вероятность, что какой-то паренек с бекстейджа разделит его чувства? Какова вероятность, что, когда Кирилл не выдержит, потянется поцеловать нескладного юношу в рваных джинсах, его не оттолкнут, не обзовут пидором, не врежут по ебалу?       Кирилл не знает. Его познания в математике не такие хорошие, как у Андрея, но он догадывается, что вероятность эта не очень большая. И все равно старательно помешивает блядский, то есть, прекрасный и приготовленный с любовью, суп, снимает пенку, чтобы он получился прозрачным, топит торчащую куриную ногу в бульоне.       Пока суп остывает, успевает сходить в душ. Сбривает щетину, придирчиво осматривает синяки под глазами, ставшие уже такими родными, ерошит мокрые волосы, липнущие к голове. Скулы острые, рот большой, глаза грязно-серые. И как такой может понравиться? Как такой понравился Мари? Он против силы улыбается отражению вместо того, чтобы плюнуть в него, и резко выходит из ванной. Курит быстро и нервно, толком не успевая почувствовать ни вкуса ментола, ни насыщения никотином. Контейнер с супом он на всякий случай запаковывает еще в два целлофановых пакетика, кладет в еще один пакет – чувствует себя бабкой, только сумки на колесиках не хватает – и в пакет же кидает пару упаковок “вискаса”.       Ну точно бабка, которая уличных котов собралась кормить. Этой мысли Кирилл все-таки усмехается – и пишет Андрею, что приедет к нему минут через тридцать.       Андрей действительно выглядит заболевшим – не как в мемах про болеющих мужчин с температурой чуть больше тридцати шести и шести, а по-настоящему. Он кутается в одеяло и в плед, его знобит – он открывает дверь Кириллу и тут же возвращается на диван.       – У меня бардак, – извиняется он сиплым голосом, – не было сил прибраться. Никому не говори, что я так живу.       – Сейчас все сфоткаю, выложу в твиттер на свой лям подписчиков, и все увидят, что у моего хорошего друга дома срач, – Кирилл отодвигает ногой пару коробок из-под пицц, заходя в комнату. Фразу про лучшего друга он выдавливает из себя, надеясь, что Андрей не в том состоянии, чтобы заметить, как ему хотелось назвать юношу как-то по-другому. Он пока сам не может понять, как.       – Сделаешь мне чай? Пожалуйста. У меня где-то был черный, – просит Андрей, и конечно, он не может отказать. Пока бульон разогревается в микроволновке, Кирилл успевает нарезать лимон и найти в шкафчиках среди улунов, каркаде и прессованных зеленых чаев с иероглифами на бумажных упаковках обычный English Breakfast.       – Ты температуру мерял? – спрашивает Кирилл, разливая кипяток по чашкам. – Я у тебя пакетик чая стрельнул, ты не против?       Андрей качает головой, видимо, в ответ на оба вопроса.       – Я не знаю, где градусник, и даже не уверен, что он у меня есть. Я обычно встаю на ноги за несколько дней, я бы тебя не тревожил, если бы не Муся. Ты проверишь ее?       – Проверю. Где у тебя ложки чистые лежат?       – Спроси чего попроще, – вздыхает Андрей и закашливается.       Кирилл не может понять, от болезни ли или он просто подавился чаем. Не спрашивает, открывает все ящики на кухне – безуспешно.       – Ладно, бульон пей так, из чашки, а курицу и клецки будешь есть палочками из “Суши-вока”.       Андрея такой вариант более, чем устраивает. Он восторгается клецками, восторгается супом, и Кириллу кажется, что и им самим юноша тоже восторгается. Его кулинарным способностям – так точно. Он смущается в ответ, не знает, как реагировать.       Он особо не готовил, пока не начал жить с Мари – питался примерно как Андрей: полуфабрикатами и чем-то-на-что-хватило-денег. Иногда варил гречку, иногда жарил картошку с грибами, так, для разнообразия. И уже после ее смерти Ася заставляла его готовить так же, как когда он жил с невестой, и даже лучше, потому что еду, на которую потратил пару часов, сложнее забыть в холодильнике или выкинуть. Ася приносила ему говяжью вырезку, спелые тайские манго, пахучий козий сыр, кроличьи тушки, артишоки и красную рыбу и говорила: готовь. И Кирилл готовил. И даже иногда ел.       Все эти невеселые мысли он гонит от себя, потому что боится совсем загнаться. Забирает у Андрея чашки – из-под супа и из-под чая, достает из своего старушечьего пакета упаковки кошачьего корма.       – Сиди тут, – говорит он Андрею, который, все еще завернутый в плед, пытается натянуть джинсы, – там сквозит в подъезде.       – Я соскучился по ним. И вдруг ты что-то не так сделаешь?       Кирилл хочет поспорить, сказать, что как-нибудь он справится с тем, чтобы выдавить из пакетиков то ли мясное, то ли рыбное желе, но передумывает. Не маленький уже, пусть идет, если так хочет. Он так забавно выглядит в кедах на босу ногу и синем пледе, будто рыцарь в плаще.       – Смотри, – говорит юноша, – вот малой из коробки вылез. И еще один, кажется, в закутке.       – Паршивцы, – выдыхает Кирилл и ползет собирать котят. Если Андрей – рыцарь, то ему досталась роль оруженосца, ну или котятоносца. Как бы это назвать нормально? Он не знает, но ему нравится держать маленькие пушистые комочки, оба помещаются в его ладонь, пищат так смешно, лапки тоненькие, мордочки круглые.       – Я ненавижу болеть, – замечает Андрей, – но я готов поболеть еще, если ты будешь приезжать ко мне с супом, и я смогу смотреть, как ты на четвереньках ищешь котят под лестницей.       – Ты тоже паршивец, – ругается в ответ, но беззлобно, потому что на юношу Кирилл злиться не может, на котят, впрочем, тоже. Только на себя. – Пойдем, тебе лежать надо. Тебе, может нурофен принести или от кашля что-нибудь?       – Ничего не надо, – отвечает юноша и, помолчав немного, добавляет, – но ты можешь сделать мне еще чая. И составить мне компанию. Если ты не занят, конечно.       Кирилл не говорит, что для Андрея он всегда свободен, что ему нравится смотреть за ним, даже когда его худое тело спрятано в синих шерстяных складках, нравится слушать его голос, даже когда он хриплый и срывается в кашель иногда. Не говорит, что он готов делать чай, ходить в аптеку за таблетками и целовать в лоб, чтобы проверить температуру. Целовать в лоб – готов особенно.       Пусть и будет себя тихо ненавидеть за все это.       – Тебе, может, еще и сказку почитать? – спрашивает Кирилл, вручая юноше очередную чашку с чаем.       – Можешь почитать. Желательно “Котов-Воителей” – охуенная книга! Ты читал? Кирилл отвечает, что не читал, и даже не слышал. То есть, слышал, но только от Андрея.       – Очень рекомендую. Можешь взять мои книги, если хочешь, только не забудь вернуть, потому что у меня коллекция, и мне дорог каждый томик.       – Я подумаю, – говорит Кирилл, и он действительно планирует подумать.       А пока – он смотрит на руки Андрея, на белую эмаль чашки под его пальцами, на отблески серебра колец в тусклом свете, и в голове шальная мысль: будет ли юноша против, если они сейчас завернутся в этот синий потертый плед вдвоем и будут лежать так и говорить о чем угодно, даже о детских книжках, пока кто-то из них не уснет.       Андрей отставляет чашку и устраивается на диване, зарывается носом в складки подушки.       – Я не засыпаю, – бормочет он, – мне просто тепло, уютно и при этом очень лениво. Знаешь, голова вообще не соображает, все как будто в вате, и я бы предложил включить какой-нибудь фильм, но я не уверен, что я способен даже на это. Так что я буду просто лежать, а ты можешь что-нибудь говорить.       Кирилл не умеет рассказывать истории, но в голове почему-то всплывает “Облако в штанах” Маяковского, он эту поэму выучил просто так еще года два назад, потому что понравилась ему, и вот сейчас он читает ее по памяти, перевирая некоторые строки, но читает, а потом читает и “Лиличку”, которую даже не помнит, как выучил – просто каждая строчка словно выбита, выгравирована у него в душе.       Когда Андрей засыпает, Кирилл не решается уйти из квартиры, оставив ее незапертой. Он снова спускается в подъезд, собирает разбежавшихся котят – они ползают, и Кирилл за ними ползает, жаль, что юноша не видит – посмеялся бы. А потом, понимая, что сна у него ни в одном глазу, находит на полке первую книгу про этих диких котов, которую так нахваливал Андрей, устраивается рядом с ним и открывает первую главу.       Андрей спит беспокойно, то ли снится ему что-то, то ли температура не спадает – Кирилл не может понять. Книга про котиков его увлекла, обычно он и не читает детское фентези, а тут – не заметил, как за час управился с половиной. Ему нравится лежать на кровати на животе, боком прижавшись к теплому и уютному, пусть и ворочающемуся, Андрею. Настольную лампу он направил на книгу, чашку с чаем поставил у края кровати, под руку. Кирилл нравится думать, что примерно так и Андрей проводит свои вечера, и сейчас он как будто на несколько часов превратился в нескладного, словно ничем не обремененного юношу с коллекцией серебряных колец и странных книг всех возможных жанров.       Когда Андрей в очередной раз вздыхает во сне, поворачивается лицом к Кириллу, тот не удерживается и быстро, чувствуя себя преступником, касается губами его лба. Тут же отстраняется, отворачивается, щеки горят, лоб Андрея тоже горит, и внутри у Кирилла все горит от, казалось бы, мимолетного, односекундного жеста. Он смотрит на страницы книги – и не видит букв.       Какой дурак, а? Ведь мог тыльной стороной ладони потрогать, мог вообще разбудить Андрея и уехать еще два часа назад, но нет же, сорвался, пошел на поводу собственных идиотских желаний, а потом пойдет еще, и еще раз, и так будет продолжаться, пока не произойдет что-то, чего юноша не сможет вытерпеть – и привет, разбитый ебальник минимум, а максимум – весь интернет узнает, как популярный рэпер пристает к мальчикам. Ася его за просранную карьеру по головке не погладит.       – О, ты еще тут, – сонно бормочет Андрей, потягивается и тут же шипит, – блять, все тело ломит. Ты не боишься заразиться от меня?       – Не боюсь, – ведь если он заболеет, то уже юноше придется носить Кириллу чай и поправлять одеяло. – Тебе может чай сделать?       – Воды лучше, – просит Андрей.       Он садится на диване, поправляет плед – прикрывает голые ноги и торс, и Кирилл почти готов сказать ему, что он может не прятаться так от него, наоборот, без пледа даже лучше будет, футболку и штаны можно не надевать, но вместо этого он осторожно замечает, что, если Андрея знобит, лучше раскутаться, потому что можно перегреть организм.       – Давай я все-таки схожу за градусником и лекарствами. И лимон у тебя заканчивается. Тебе еще нужно что-нибудь?       Андрей качает головой и добавляет:       – Только приходи скорее, – замолкает, будто сам испугался того, что сказал, – а то без тебя скучно. И котят проверь. Я дверь запирать не буду.       Кирилл кивает, натягивает кеды, влезает в пальто. Ему не хочется выходить в серость города, идти до аптеки семьсот метров, на обратной дороге заходить за сигаретами, лимоном и чаем, но какое-то странное чувство долга и желание заботиться как будто оказываются сильнее лени. Дурак, потому что, думает он, зарываясь носом в шарф, пряча руки поглубже в карманы, влюбился, бестолочь, и вот что получается из этого.       Вернувшись в подъезд, Кирилл отмечает, что на этот раз котята решили не разползаться по всему закутку. Может, взять себе через месяц-другой одного из них? Того спокойного, с белым пятнышком на груди, который жмется к Мусиному брюху и пищит так тихо. Да, весной у него презентация нового альбома, который пока только пишется, за ним новый тур, но он даст Андрею ключи от своей квартиры, чтобы он заходил кормить малявку, или просто отдаст котика на несколько месяцев ему… Кирилл ругает себя за мечты, за планы на такое далекое будущее, до которого еще дожить бы, хотя бы одному дотянуть, не говоря уже про дружбу с Андреем.       Дружбу.       Ему противно от этого слова, но он все еще не знает, как еще назвать их отношения.       – Я уже думал идти тебя искать с собаками, – говорит Андрей, когда он хлопает дверью, – ну, то есть, с котами.       – Меня не было двадцать минут, – ворчит Кирилл в ответ, путаясь в шарфе и пакетах, – котят точно не стоит на улицу тащить. Там очень мерзко.       Пока его не было, Андрей успел надеть футболку, но, заметив валяющиеся на полу джинсы, Кирилл немного успокаивается. Ругает себя за такие мысли, ругает себя за то, что приходится ругать себя за них.       – Держи нурофен, я еще взял зачем-то таблетки от горла какие-то, капли в нос и мне вот это от кашля посоветовали, какой-то “Геломиртол”. Развлекайся, – Кирилл протягивает юноше таблетки, сам идет мыть лимоны и ставить чайник, чуть расстроенный, что не удалось соприкоснуться пальцами, и в то же время довольный, что этого не произошло.       – Спасибо, – говорит Андрей, шмыгая носом. Он сидит на стуле, поджав ноги, подтянув коленки к подбородку. – Засеки пять минут, пожалуйста. А то у меня телефон остался в кровати.       Кирилл ставит таймер на телефоне, садится напротив юноши и закуривает, благо пепельница под рукой оказалась.       – Дай я затянусь пару раз, – просит Андрей, – я целую не хочу, но мне нужна доза никотина. И у меня моя пачка кончилась.       – Давай я тебе просто дам сигарету. Мне не жалко, – Кирилл тянется за пачкой.       – А затяжку жалко? Не трать сигарету.       Кирилл пожимает плечами, протягивает Андрею сигарету – фильтром к нему, чтобы было удобнее брать. И юноша, не пытаясь выпутать руки из пледа, наклоняется и затягивается, его губы почти касаются пальцев Кирилла, и у того внутри все замирает, рассыпается то ли бабочками, то ли осколками стекла.       – Спасибо, – говорит Андрей, – я подумаю и, может, еще покурю потом. Я выпил нурофен, так что мне должно полегчать.       – Градусник доставай, – Кирилл надеется, что его голос не дрожит. И почему юноша делает вид, что то, что происходит – совершенно нормально? Почему не замечает, как пидорасит его “друга” от каждого такого жеста – или делает вид, что не замечает?       – Тридцать восемь и три. Охуенно, а ощущается на все сорок, – Андрей вздыхает, подбирает полы своего плаща и возвращается в комнату, откуда, прокашлявшись, кричит: – Ты же придешь ко мне?       – А куда я денусь? – смеется Кирилл и думает, что наконец-то он говорит то же, что и думает.       Куда он денется?       Кантилена (от лат. cantilena «пение») — широкая, свободно льющаяся напевная мелодия: как вокальная, так и инструментальная. Кроме того, термин также обозначает напевность самой музыки или манеры её исполнения, способность певческого голоса к напевному исполнению мелодии.