Руины

      Небо грязного серого цвета, кажется, нависает над самой коркой горизонта. Снегом опадают крупные хлопья пепла. Звенящая тишина накрывает почти безжизненную землю. Ни крика птиц, ни стрекота насекомых, ни шума когда-то процветающего Полиса. Ничего. Только руины: обломки пластика, стальных пластин и разбитого в крошево стекла. Горы мусора, которые некогда были богатыми и ультрасовременными небоскребами. Клубы чёрного вонючего дыма уносятся ввысь и загрязняют небо всё больше.       Брут смотрит на эту картину с мрачной решимостью. Белый ботинок безжалостно наступает то ли на лампочку, то ли на цветную колбу — слышится треск. Золотой браслет — уже бесполезный рудимент — сдавливает запястье тускло-жёлтой удавкой. Почему-то Брут не может заставить его с себя снять.       — Ну что, доволен? — Он смотрит на Бродягу, с садистским удовольствием начиная акт морального насилия. Брут всегда умеет найти нужные слова, найти слабые точки и договориться. Или же… надавить на раны, не дать им зажить и добить окончательно. — Ты победил! Овации новому правителю Полиса! Царь безжизненной пустыни!       Бродяга вздрагивает, но молчит. Он лежит на земле и таращится в небо красными от воспаления глазами. Бывший браслетник не знает наверняка, чем тот занимался, как выжил в огненном аду и каким образом пришёл именно сюда. Однако он замечает опухшее лицо, измазанные в грязи руки и неестественную безэмоциональность.       — Она мертва… — неверяще отвечает тощий мальчишка и прижимает к груди книжку Музы, стискивая её настолько сильно, что белеют костяшки. — Я не смог её спасти.       Личная трагедия Бродяги. Муза умерла. На остальных плевать. Брут стискивает челюсти и пытается сдержать поднимающуюся волну злости на этого безумного урода. Умерла не только Муза. Нет больше никого. Нет Икара, нет Деметры, нет Тесея, нет Барда… нет Лии. Муза — лишь ещё одно имя в столбик к жертвам амбиций Бродяги.       Брут оказывается рядом в несколько стремительных прыжков. Очень хочется ударить — кулаками, торчащим железным штырём или камнем. Убить. Оставить вместо лица безобразное месиво, искупаться в крови убийцы и умереть самому. Погрузиться в яростное безумие.       Но нет.       Это всё не с ним. Брут с трудом сбрасывает наваждение, с усилием включает разум и рационализирует эмоции: пытается раскидать дикий коктейль на более простые составляющие. Жгучую ненависть и жажду убийства на гнев, грусть и боль.       Брут за шкирку поднимает Бродягу — тот не сопротивляется и будто ждёт смерти — и жёстко встряхивает.       — Даже не надейся, ты будешь жить. — Он ставит Бродягу на ноги и шипит в лицо: — Будешь выживать в этом мире, который разрушил сам. В котором убил свою сестрицу. В котором убил моих друзей. Будешь жить с осознанием того, что это всё — лишь твоих рук дело.       — Нет! — Бродяга кричит, в глазах его опять блестят слёзы (и откуда только?), губы некрасиво кривятся и дрожат. Омерзительно.       — Хватит. Мне противно смотреть на тебя. — Брут швыряет его обратно на землю и безжалостно добивает: — Слабак.       Куда делся злобный изгой, который изрезал его ножом? Откуда взялся сопляк, который валяется в его ногах и рыдает хуже девчонки? Ему здесь делать нечего — но может, кто-то успел спастись. Брут попытается найти кого-нибудь: вряд ли удастся, конечно, вернуться к прежнему уровню жизни, но не сдохнуть он постарается в любом случае. Вопреки всему, что изгадил Бродяга.       Шаги по земле отдаются громогласным набатом в ушах. Одновременно хочется бросить Бродягу одного, но чёртова ответственность давит на плечи. Он не может его оставить здесь в одиночестве и потенциально опасности. Если он сдохнет — убийцей останется уже Брут.       Он останавливается, прикрывает глаза и с усилием вдыхает запах гари, сдерживая кашель. Сзади слышится шаркающее копошение — и тощие ладони цепляется за щиколотки. Ожидаемо. Бродяга бормочет что-то несвязное и унизительно валяется в ногах. Брут освобождается из хватки и поворачивается к изгою, смотрит сверху вниз. Долго. Изучающе.       Что с ним делать?       Брут вспоминает Лию, но даже осознание, что Бродяга виноват в её смерти, не заглушают противный голос совести. Бродяга сломан и накажет за всё себя сам.       — Вставай.       Мальчишка смотрит синими глазами, боится, но всё-таки поднимается на ноги и хватает его за плечи, повиснув на нём всем весом.       — Пошли. Здесь незачем оставаться, — Брут объясняет ему как маленькому ребёнку, берёт за руку, привычно подавляя раздражение (кажется, раньше так было с Икаром). И они шаг за шагом бредут прочь от развалин к беспросветному апокалипсическому будущему.